Император Николай I и его эпоха. Донкихот самодержавия

Император, взбешенный полугодовой проволочкой подавления восстания «каких-то полячишек», отправил к Дибичу графа Орлова намекнуть на то, что пора бы заслуженному вояке и на покой. 9 июня Дибич сообщил Орлову, что ответит на следующий день. Но по мистическому совпадению, 10 июня заболел холерой и быстро сошел не в отставку, а в могилу в Пултуске. Фельдмаршала не заели чумные блохи Адрианополя, но холерный вибрион Мазовии довершил их дело. Холера вообще косой прошлась по скоплению войск, унеся массу жизней. Ее жертвой стал и бедняга Константин, добравшийся только до Витебска и не рисковавший показываться на глаза брату.

Новый командующий Паскевич быстро подавил мятежи в Литве и на Волыни, форсировал Вислу и осадил Варшаву. В городе тут же начался мятеж пророссийских сил, что привело к очередной междоусобной резне, в которой погибли заключенные местных тюрем (все считались шпионами «москалей», даже женщины). В отставку полетели многие офицеры и генералы, вызвавшие подозрения в своей слишком большой «русскости».

Удивительно, что перед решающим штурмом очередной «президент» сейма генерал граф Ян Круковецкий вновь потребовал у Паскевича возвращения Литвы и Руси, заявив, что поляки «взялись за оружие для завоевания независимости в тех границах, которые некогда отделяли их от России». Граф Эриванский покрутил пальцем у виска и отдал приказ начать штурм.

6 сентября после ожесточенной артподготовки русская пехота бросилась в штыки на форт Воля и в яростной рукопашной переколола всех его защитников. Было уже не до сантиментов. Поляки пытались капитулировать «с почестями», но Паскевич заявил, что приемлет только безоговорочную капитуляцию. На следующий день тремя колоннами, с музыкой во главе с командующим русские двинулись на штурм того, что осталось после артобстрела от Временного правительства и Варшавы. Сам Паскевич был контужен ядром в левую руку. Круковецкий увел разбитые остатки из города, заявив депутатам сейма: «Спасайте Варшаву, мое дело спасти армию». Депутатам спасать Варшаву почему-то не захотелось, они просто открыли ворота. Раненый Паскевич нашел в себе силы написать Николаю: «Варшава у ног Вашего Величества». Император язвительно ответил: «Я получил ковчег с покойницей конституцией, за которую благодарю весьма, она изволит покоиться в Оружейной палате». И возвел его в княжеское достоинство с титулом светлейшего и полной титулатурой «князь Иван Федорович Варшавский, граф Паскевич-Эриванский», назначив его управлять краем с особыми полномочиями.

Последние вооруженные отряды повстанцев были выдавлены за пределы царства, где их разоружили прусская и австрийская пограничная стража.

26 февраля 1832 года был опубликован «Органический статут», согласно которому Конституция была отменена, царство объявлялось частью России без всяких либеральных игрушек. Были ликвидированы сейм и национальная армия. Воеводства заменены на губернии, на территорию королевства распространялись действовавшие во всей России монетная система, система мер и весов, введение русского языка в гимназиях. Канкрин добился снятия всех льгот и полной инкорпорации в таможенное поле империи.

Николай с горечью писал, что сама Россия своей либеральной политикой создала предпосылки для мятежа. Налаженные финансы «позволили образовать в казначействе резервный фонд, который затем оказался достаточным для поддержки нынешней борьбы. Армия, созданная по образцу имперской, была всем снабжена от России».

«Я твердо устою, – писал Николай Паскевичу, – в решимости ни на волос не отступать от принятых правил, и чем они (поляки) будут хуже, тем я строже буду и тем хуже для них. Но если мы подадим малейший вид послабления от боязни du qu’ en dirat-t-on (того, что об этом будут говорить), то все решительно пропадет».

Интересно, что «прогрессивная общественность» империи далеко не однозначно отнеслась к польским событиям. К примеру, поэт Адам Мицкевич и вельможа Адам Чарторыйский были хорошими знакомцами многих в столичном свете, с ними кутили, их принимали в салонах, пели дифирамбы светлым замыслам. Но после восстания об этом предпочли за благо забыть. Ибо это был уже мятеж не против нынешней власти, а против России вообще.

«Для нас мятеж Польши, – писал Пушкин князю Петру Вяземскому, – есть дело семейственное, старинная наследственная распря, мы не можем судить ее по впечатлениям европейским, каков бы ни был, впрочем, наш образ мыслей». Поэт даже бросил в 1831 году в публику свое знаменитое стихотворение «Клеветникам России», отвечая на странное для центральной власти обвинение в деспотизме, хотя империя всего лишь наводила «порядок в собственном доме».