Император Николай I и его эпоха. Донкихот самодержавия

Вряд ли можно с этим согласиться. Странно запирать конюшню, когда из нее сбежала лошадь. А она «сбежала» оттуда 14 декабря 1825 года, и этого не мог не видеть даже слепец. Как раз таки Николаю срочно следовало менять уж если не систему, то однозначно структуру исполнительных органов, которые просто саботировали любые изменения в империи, без чего дальше невозможно было нормально ею управлять без риска нарваться на очередной заговор. Николай же не был ни слепцом, ни тем более глупцом. Он не собирался отсиживаться за сгнившими стенами прежней формы власти, доверить и даже разделить которую было просто опасно. Может, поэтому он чуть ли не все государственные законопроекты пропускал через себя лично, работая по 16–18 часов в день. Поразительный факт: «отец русской бюрократии» для себя лично не допускал ни малейших проволочек.

Свое самодержавное кредо он четко выразил в манифесте 13 июля 1826 года: «Не от дерзостных мечтаний всегда разрушительных, но свыше усовершаются постепенно отечественные установления, дополняются недостатки, исправляются злоупотребления. В сем порядке постепенного усовершенствования всякое скромное желание к лучшему, всякая мысль к утверждению силы законов, к расширению истинного просвещения и промышленности, достигая к нам путем законным, для всех отверстым, всегда приняты будут нами с благоволением: ибо мы не имеем, не можем иметь другого желания, как видеть отечество наше на самой высокой степени счастья и славы, Провиденьем ему предопределенной».

«Я предчувствую свои обязанности, скоро узнаю их и сумею их исполнить, – говорил он французскому послу графу Пьеру Лаферронэ. – В 29 лет в обстоятельствах, в каких мы находимся, позволительно страшиться задачи, которая, казалось мне, никогда не должна была выпасть мне на долю и к которой, следовательно, я не готовился. Я никогда не молил Бога ни о чем так усердно, как чтобы Он не подвергал меня этому испытанию. Его воля решила иначе; я постараюсь стать на высоте долга, который Он на меня возлагает. Я начинаю царствование под грустным предзнаменованием и со страшными обязанностями. Я сумею их исполнить».

Однако ломать все это в одночасье было нельзя – так можно и шею свернуть. Тут методы Петра Великого столетие спустя уже не годились. Предстояло чисто по-римски «торопиться медленно». В первую очередь надо было убрать с дороги основной лежачий камень – глухую дворянскую оппозицию реформам.

Николаю предстояла крайне сложная задача: размыть строптивое шляхетство в управлении государством представителями другого сословия, но так, чтобы оно не окончательно ушло в тень, что было бы еще более непредсказуемым, а всего лишь перестало чувствовать себя в безопасности и беспечности, затевая игры в масонство и якобинство. Одинаково глупо было зажать дворянство, чтоб пикнуть не смели без государева слова (подобно Павлу I), и совершенно отпустить вожжи (подобно Александру I). В первом случае был риск получить «апоплексический удар», во втором – Сенатскую площадь.

Следовало, не отстраняя «голубую кровь» от управления, разбавить ее значительным процентом людей со стороны. Не связанных сословными узами друг с другом, но всем обязанных тому, кто их втащил во власть по всей управленческой вертикали.

Выбор был невелик: купечество исключалось, у него иные задачи; духовенство тем более – усердное служение Господу в пользу царствующего дома и так было сродни службе в армии; нарождающаяся буржуазия была едва заметна и всерьез не воспринималась в крестьянской стране. Оставалось только нечто среднее между ними – разночинцы. Низшие придворные, статские и отставные воинские служители, не записанные ни в купеческие гильдии, ни в цехи, дети из семей, получивших право личного дворянства, однодворцы, верхи мещанства, интеллигенция, чиновники – «крапивное семя». Не имея реальной власти на местах и надежных источников дохода, они, в свою очередь, имели значительную энергию и потенциал для отвоевания собственного места под солнцем. Их «пробивная способность» была куда выше, чем у изнеженных и обеспеченных поместных дворян, за пределами воинской службы вообще утративших всякую инициативность и наполнявших свою жизнь сибаритством и погоней за острыми ощущениями. Откуда лишь шаг был до вредных и вольнодумных мыслей.