Император Николай I и его эпоха. Донкихот самодержавия

Важнейшей составляющей идеологической триады Николая I стало православие. Хотя в устах министра Уварова оно находилось на первом месте, император, как и Петр Великий, все же предпочитал обойтись без средневековых завихрений приоритета божественного над светским и во главу угла ставил «самодержавие».

Однако православная вера, как мощнейший рычаг для управления империей, в умелых руках была силой невероятной. Народ-богоносец с легкой руки духовенства предпочитал понимать царскую власть как помазанников Божьих, «умышлять на которых» могут только «лихие люди» и «воры», навроде посланцев Антихриста. Недаром в народе так крепка была вера в «доброго царя» и «злых бояр». Вера же давала мужику не только надежду на лучшую жизнь в ином мире, но и смирение в этом. Православные ценности отличались достаточной терпимостью в полирелигиозной стране и набором этических норм, не позволявшим мужику отвлекаться на глупости и вольнодумство. Это нужно было использовать и всячески поощрять духовенство как могучий идеологический шприц для подавляющего большинства населения империи.

Сам Николай, как человек не «по-мракобесски» настроенный, но вполне серьезно верующий, не уставал повторять: «Я твердо убежден в Божественном покровительстве, которое проявляется на мне слишком ощутительным образом, чтобы не замечать его на всем, что случается со мной, – и вот моя сила, мое утешение и мой всегдашний руководитель».

Однако один «руководитель» на небе и один же должен быть на земле. Он не потерпит узурпации своих полномочий ни от кого, даже от наместников небесного «руководителя». Армейский порядок должен быть у него везде, даже в Божьем храме. А вероятнее всего, там в первую очередь, дабы не смущать народ православный.

Поэтому по восшествии на престол сразу дал понять, что выше его в империи нет никого, равноудалившись от наиболее рьяных служителей культа. И их самих равноудалив подальше из столицы. Как того же архимандрита Юрьевского монастыря Фотия, стращавшего покойного императора Александра сплошной бесовщиной в его окружении. Кроме, конечно, тех, на кого преподобному указывал великий демон Аракчеев.

Но поскольку тот не унимался и в глуши, рассылая «прелестные письма» придворной знати с обличением любых прогрессивных начинаний и даже задумок императора, Николай решил показать ему, что дубина Петра Великого всегда у него под рукой.

24 мая 1835 года, по своему обыкновению, без предупреждения через черный ход царь нагрянул в Юрьев монастырь, что на Волхове. И хотя утренняя служба уже прошла, но братия спала без задних ног у себя в кельях «на затворе изнутри». Сам Фотий писал, что Николай, никем не замеченный, «яко тать в нощи», направился в собор Воздвижения Креста, подробно осматривал его: гулял по садам, восторгался их красотами; любовался чрез ограду разливом Волхова. Лишь только тогда обалдевший служка примчался к архимандриту оповестить, что царь здесь. В обители начался кавардак, монахи как «юродивые девы вскочили сретать земного жениха» и поспешили не в собор, где следовало бы зажечь свечи, паникадила и вообще приготовиться к церковной службе, а направились к царю «веселыми ногами, с радостными сердцами и цветущими лицами». Фотий с перепугу натянул на себя фиолетовую бархатную рясу и метнулся к августейшей персоне докладывать о «состоянии команды». Тот не обратил на него ни малейшего внимания. Заметил, что монастырь содержится отлично, хорошо сооружен и приспособлен, и как бы между прочим пожелал послушать ектенью (часть богослужения, состоящая из ряда молитвенных прошений к Всевышнему. – Авт.).

Послушав иеромонаха, пение похвалил, посетовал, что сам не может поддержать, дескать, не в голосе сегодня, и обратился к Фотию за благословением. Тот осенил монарха широким крестным знамением и сунул под нос волосатую лапу для поцелуя. Николай на секунду задумался, бросил колючий взгляд на свиту, едва коснулся лапы усами и быстро отбыл прочь.

А спустя несколько дней Фотий был вызван в Петербург, где ему объявили, что государь поставил в известность Синод о том, что он, осматривая Юрьев монастырь, нашел в нем отменное благоустройство и чистоту, но тем не менее заметил и отступление от должного порядка, сделанные лично архимандритом Фотием: 1) не служил сам ектеньи, а находился все время возле царя; 2) не подносил к целованию креста; 3) при осенений крестным знамением не соблюл того благоговейного уважения, которое оказывается в данном случае августейшим особам, то есть не поцеловал руку у государя, 4) протянул сам руку царю для целования и 5) был одет, вместо черной, в фиолетовой рясе. А посему государь ходатайствовал перед Синодом «принять меры прокурорского реагирования».

Обер-прокурор Степан Нечаев намек понял. Быстро нашел, что Фотий «своими поступками имел намерение выразить пред лицом государя и его свиты явное непочтение, гордость и дерзость; посему определил: юрьевского архимандрита Фотия отдать под начало наместнику Александро-Невской лавры Палладию, дабы он научил и вразумил его, как должно встречать царствующих особ».