Император Святой Руси

При этом до второй половины XVI в. неизвестно ссылок в подобных контекстах на «истории». Одно из простейших объяснений: так не назывались ни русские исторические сочинения, ни книги с такими сочинениями в составе. Преобразования видны по вторжению «исторической» лексики в заглавия, которые раньше ее не содержали. В славянской и древнерусской книжности истории могут составлять небольшие фрагменты хронографических и летописных повествований, и в этом значении они не представляют никакого особого жанра, а соотносятся с целым как новеллы внутри одного романа. Подобным образом «История сиречь повестник о епископиях, еликии подлежат и послушнии суть митрополиту киевъскому и всеа Русии» в начале Степенной книги представляет собой краткий список 20 епархий русской церкви и не влияет на заглавия всего текста в целом[842]. «Казанский летописец» из «Сказания вкратце» превращается в «Историю о Казанском царстви» в Архивском VII списке середины XVII в. и в «Сказание, сиречь историю» в Буслаевском списке 1670–1680‑х гг.[843]

В библиотечных описях книги «Истории» также появляются лишь в XVII в. Игумен Сийского монастыря Феодосий вложил в 1661 г. в монастырскую библиотеку «Сказание Авраамия Палицына», названное в описи «Книга История, писмо книжное, в полдесть, в коже»[844]. В библиотеке князя В. В. Голицына, конфискованной в 1689 г., хранились «Книга с польского письма в истории о Магилоне Кралевне», «История письменная польского языка», «История о князя великого московского делех» князя А. М. Курбского[845]. «Книга Московская История писана скорописью в красных досках» в десть (то есть форматом «в лист») отмечена в книжной описи Чудова монастыря 1709 г.[846]

«Отсутствие» истории не тревожило хронистов и летописцев. На поверхности дискурсов и в репертуаре книг на всем протяжении развития не-модерных книжных жанров на Руси, в средневековых русских землях, в Северо-Восточной России и Московском царстве истории занимают ничтожное место. Была ли она вообще для книжников особым видом бытописания?

В середине XV – середине XVI в. в Русском государстве было известно несколько бессистемных, но ценных уже своей уникальностью суждений о видах бытописания, о манере работы книжников над своими сочинениями. К середине XVI в. они придерживались условной схемы, различая летописание, хронографические сочинения и повести. Однако эксплицитной классификации писатели не предлагали, послушно и смиренно следуя готовым канонам или незаметно для читателя изменяя их. Общими идеалами для всех трех жанров рассказа о прошлом являлись:

– рассказ о событиях, соотносимых во времени;

– нравоучительность, преемственность с библейской историей;

– стремление опираться на достоверные источники;

– компилирование устных сведений и письменных текстов;

– польза, злободневность, актуальность памятных событий.

Общими – при этом весьма охватными с точки зрения жанровой специфики – качествами повествований о прошлом обусловлены и взаимозаменяемость жанров, и подверженность взаимному сращиванию. Недостаточно данных для того, чтобы обнаружить в русской литературе определенный канон, позволяющий отличать историю от других видов бытописания. Разнообразие значений греческого заимствования история видно по контекстам его употребления прежде всего в русских переводах. В списках Хроники Георгия Амартола ‘η ‘ιστορία переводится как изобразие, образ, образьтвие, подобьствие, съведание, съведетельствие, съведетельство, съказ. Лексическое заимствование-калька «история» встречается с комментариями «рекше образница», «рекше изъобразия»[847]. Приписка от лица пресвитера Григория в Иудейском Хронографе содержит случай употребления слова «образы» в значении истории[848]. Кириллическая калька, восходящая к греко-византийской книжности, приживается в славянской письменной традиции, часто преобразуясь в переводах в слова, означающие реалии, весьма далекие от описания более позднего повествовательного жанра.

Обращение к жанровым канонам византийского бытописания могло бы уточнить особенности их рецепции в русских землях. Для византийских авторов было характерно строгое различение истории и хроники[849]. Историки повествуют о пережитых ими самими или совсем недавних событиях актуальной истории. В языке и технике изложения они пуристы и архаисты, следуют идеалам, сформированным благодаря трудам Геродота, Фукидида, Полибия. Их читательская аудитория – изощренная и высокообразованная[850]. В отличие от историков хронисты ведут рассказ от Сотворения мира и охватывают им всю свершившуюся мировую историю, завершая его незадолго до времени работы автора. Их рассказы менее цельны, в меньшей степени, нежели истории, объединены духом прагматического рассказа и рассчитаны на менее изысканную публику, часто на простонародье и мещан[851].