Империя боли. Тайная история династии Саклер, успех которой обернулся трагедией для миллионов

Это было более чем серьезное обязательство. По мере роста спроса «Тасманийским алкалоидам» пришлось поощрять местных фермеров[1933], которые прежде выращивали другие виды культур, такие как подсолнечник или морковь, переключаться на опиумный мак. Это делалось примерно так же, как Purdue стимулировала своих торговых агентов, вводя программы поощрений и предоставляя победителям отпуска с полной оплатой расходов и роскошные автомобили. Странная экономика маковой гонки приводила к курьезам: загорелый тасманийский фермер мог весь долгий день обихаживать свои поля, разъезжая на тракторе под палящим солнцем, а потом возвращаться домой в лощеном «Мерседесе» с полным набором дополнительных функций и климат-контролем. На пике этого бума, в 2013 году, под посадки опиумного мака в Тасмании были отведены 74 тысячи акров земли. Как однажды пошутил один из бухгалтеров компании, мак стал настолько прибыльным делом, что можно было поднять ставку стимулирующих поощрений и «подарить «Боинг-747»[1934] победителю: если это могло сподвигнуть фермеров выращивать больше опиумного мака, затея того стоила.

Исторически управление по борьбе с наркотиками регулировало количество наркотических веществ, которые можно было легально ввозить в Соединенные Штаты. Но бурно развивавшаяся опиоидная индустрия требовала расширения установленных границ, неустанно лоббируя свои интересы, и со временем управление удовлетворило ее требования. История опиоидного кризиса – это среди прочего повесть о потрясающей способности частной индустрии развращать общественные институты. Как было скомпрометировано FDA, как был нейтрализован или откровенно кооптирован путем щедрых пожертвований Конгресс, как подрывалась деятельность одних федеральных прокуроров с помощью жалоб, поданных в Вашингтон «по своим каналам», в то время как других умасливали обещанием теплого местечка в корпоративной сфере, как тормозились и саботировались попытки законодателей и CDC сдержать массовую выдачу рецептов на опиоиды, так и управление по борьбе с наркотиками, в свою очередь, не устояло перед этим давлением и постепенно смягчало свою позицию под неустанным шквальным огнем со стороны фарминдустрии. С 1994 по 2015 год квота на оксикодон, который управление разрешало производить легально, увеличивалась тридцать шесть раз[1935]. Впоследствии доклад[1936] генерального инспектора министерства юстиции критиковал управление по борьбе с наркотиками за «замедленную реакцию на резкий рост злоупотребления опиоидами».

Разумеется, давление на власти оказывала не только Purdue. И этот факт стал центральной опорой для защитников семьи Саклеров. В 2016 году компания Johnson & Johnson продала предприятие «Тасманийские алкалоиды». Врачи начинали назначать опиоиды с оглядкой. К этому моменту уже многие американцы, видя беспредел, возникший за два десятилетия безудержного назначения опиоидов, искали виноватых. Как Артур Саклер в 1961 году уверял американских сенаторов, что агентство «Макадамс» – всего лишь мелкое предприятие, так теперь и новое поколение Саклеров протестовало[1937], утверждая, что доля ОксиКонтина на рынке никогда не превышала 4 процентов.

В известной мере это было правдой. Janssen, фармацевтическая компания, принадлежавшая Johnson & Johnson, выпускала собственный опиоид – таблетки под названием Нусинта (Nucynta) – и фентаниловый пластырь Дюрогезик (Durogesic), которыми, как было известно компании[1938], злоупотребляли еще в 2001 году. Еще были компании Endo с опиоидом Опана (Opana), Mallinckrodt[1939] с Роксикодоном (Roxicodone) и Teva[1940] с Фенторой (Fentora) и фентаниловым леденцом Актик (Actiq). И многие другие. В этой сфере яблоку было негде упасть. «Мы – не единственная компания[1941], которая поставляла на рынок опиоиды», – возмущался Дэвид Саклер. Johnson & Johnson осуществляли массовые поставки, восклицал он, в то время как ОксиКонтин был «вот такусеньким крохотным нишевым продуктом с такой же крохотной долей рынка».

Семью расстраивало особое внимание. В юридических документах[1942] юристы Purdue жаловались, что компанию делают «козлом отпущения». Самые крупные конкуренты Purdue тоже погрязли в судебных тяжбах. Но почему-то никто не писал нелицеприятных разоблачений о генеральном директоре Endo или о совете директоров Mallinckrodt.