Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

Речь Алеши авторитетна, его слова доходят до брата и позволяют тому принять самостоятельное решение. Алеша озвучивает то, что Митя уже глубоко осознал: Грушенька превратилась для Мити в икону, христоносный образ, отражающий и опосредующий божественную любовь, который, подобно православной иконе, жизненно важен для преображения самого Мити как личности. Вспомним, что тогда, когда ближе к окончанию допроса Митя оказался в наихудшем положении, непосредственно перед тем, как ему приснился спасительный сон о «дите», Грушенька «набожно перекрестилась на икону», возблагодарила Бога, засвидетельствовала, что Митя говорит правду, и, по его словам, «поддержала [его] душу» [Достоевский 1972–1990, 14: 455]. Как, находясь в заключении, он сообщает Алеше: «…я всю ее душу в свою душу принял и через нее сам человеком стал!» [Достоевский 1972–1990, 15: 33]. Подобно Достоевскому, Митя ненавидит Америку, но готов нести свой крест там, поскольку там, а не в Сибири, он сможет быть с Грушенькой. «Все — „дитё“» [Достоевский 1972–1990, 15: 31], включая американцев, и Америка станет тем местом, где Митя испытает очищающие, исцеляющие страдания[245].

Розеншильд рассказывает о двух встречах Достоевского с его юным другом Соловьевым. Однажды, когда Соловьев находился в подавленном настроении, Достоевский предложил ему в качестве лекарства от хандры каторжные работы в Сибири. В другой раз, похвалив Соловьева, Достоевский сказал ему, что он хороший человек, но что за три года принудительного сибирского труда он стал бы «совсем прекрасный и чистый христианин» [Rosenshield 2005: 223; Стахеев 1993: 247]. Розеншильд полагает, что здесь Достоевский «в форме, которая может показаться некоторым полусерьезной или даже шутливой, выражает свое мистическое представление о страдании и ответственности» [Rosenshield 2005: 222]. Согласен: добрые друзья поддерживают друг в друге чувство юмора. А юмор помогает человеку оставаться смиренным, приземляет, опускает его на тот гумус, в котором верующий христианин опознает вещество, из которого он был сотворен и на которое в самоуничижении Воплощения сошел Искупитель его грехов.

К концу романа Алеша и Митя становятся добрыми друзьями. Митя смеется и обвиняет их обоих в том, что они разговаривают словно иезуиты. Алеша улыбается и соглашается — ему присущи и чувство юмора, и смирение. Эта нотка смирения является определяющей для предпоследней главы — и придает ей возвышенный оттенок. Благодаря иезуитской казуистике Митя смиряется с ограниченностью своих возможностей, и на минутку — благодаря иронической, метафорической неожиданности[246] — «ложь» становится «правдой»! Как будет отмечено в главе седьмой, Митя и Катерина возьмутся за руки во взаимном прощении, и на мгновение «ложь» их любви станет «правдой». С этого момента оба они обретут способность совершать маленькие подвиги деятельной любви: Митя попросит Алешу утешить Катерину, охваченную стыдом перед Грушенькой; Катерина, уже пославшая цветы, чтобы положить их на гроб Илюшеньки, попросит Алешу сказать Снегиреву: «…в будущем я никогда их не оставлю…» [Достоевский 1972–1990, 15: 189].

Все это — несовершенные, неприметные подвиги деятельной любви. В такие моменты — Робин Фойер Миллер считает их повторами, восходящими к притче о луковке [Miller 2008: 85], — Достоевский в «косвенной», «художественной» форме отвечает не только на отчаяние Ивана по поводу христоподобной любви, но и на мучительное признание Мити в том, что прекрасная форма литературного искусства так его и не исправила: «…я всегда это стихотворение о Церере и о человеке [и потребности вступить в союз с землею] читал. Исправляло оно меня? Никогда! Потому что я Карамазов» [Достоевский 1972–1990, 14: 99]. К концу романа Митя переживает обновление, становится «новым человеком». А красота романа способствует тому, чтобы вместе с ним изменились и мы.

Глава 6Иван Федорович Карамазов

Навещая Митю в тюрьме накануне суда, Алеша открыто признается, что верит в невиновность брата: