Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

— Ни единой минуты не верил, что ты убийца, — вдруг вырвалось дрожащим голосом из груди Алеши, и он поднял правую руку вверх, как бы призывая Бога в свидетели своих слов. Блаженство озарило мгновенно всё лицо Мити. — Спасибо тебе! — выговорил он протяжно, точно испуская вздох после обморока. — Теперь ты меня возродил… Веришь ли: до сих пор боялся спросить тебя, это тебя-то, тебя! Ну иди, иди! Укрепил ты меня на завтра, благослови тебя Бог! Ну, ступай, люби Ивана! — вырвалось последним словом у Мити [Достоевский 1972–1990, 15: 36] (курсив мой. — П. К.).

Взволнованные слова Алеши вдыхают в Митю «новую жизнь»: они восстанавливают его «возлюбление себя» и позволяют ему обратить внимание на брата Ивана. Митя произносит проникновенное слово, проявляет деятельную любовь: «люби Ивана». Этот наказ усиливает беспокойство Алеши за Ивана, к которому он теперь направляется [Достоевский 1972–1990, 15: 36].

Анализируя сон Алеши о Кане, я отмечал содержащиеся в нем переклички с Данте. При анализе образа Ивана я буду опираться на «Исповедь» Августина, которая как бы составляет пару «Божественной комедии». За годы преподавания всех этих трех произведений — «Исповеди», «Божественной комедии» и «Карамазовых» — я, как и Рене Жирар, пришел к заключению, что все они обладают «инкарнационной структурой» [Girard 2012: 72]. По своим интеллектуальным способностям, гордости и противоречивости желаний Иван, самый гордый из братьев Карамазовых, напоминает молодого Августина[247]. Юный Августин не рассматривал свои умственные способности как дар: «Тебе известно, Господи, что я узнал, без больших затруднений и без людской помощи, в красноречии, диалектике, геометрии, музыке и арифметике; и быстрая сообщительность и острая проницательность — Твои дары, но не Тебе приносил я их в жертву» (4.16.30) [Августин 1991: 121] — писал он в более зрелом возрасте, став мудрее. Иван также не воспринимает свои умственные способности как дар. В самом деле, рассказчик внимательно отслеживает то, как Иван сопротивляется принятию даров. В этом Иван коренным образом отличается от Алеши, который

…никогда не заботился, на чьи средства живет. В этом он был совершенная противоположность своему старшему брату, Ивану Федоровичу, пробедствовавшему два первые года в университете, кормя себя своим трудом, и с самого детства горько почувствовавшему, что живет он на чужих хлебах у благодетеля [Ефима Петровича] [Достоевский 1972–1990, 14: 20].

Напомним, что в монастыре старец Зосима заметил как одаренность Ивана, так и его страдания и увещевал его быть благодарным Богу за то, что Тот даровал ему «сердце высшее» [Достоевский 1972–1990, 14: 66]. Благословение Ивана Зосимой напоминает сон Моники^{35}, матери Августина, которая противопоставляет извращенным представлениям сына точное понимание: «Где ты [Моника], там и он [Августин]» (3.11.20) [Августин 1991: 101]. Где Зосима, там будет и Иван: вспомним, как Иван встает и подходит к Зосиме, чтобы получить его благословение.

Алеша поддерживает «положительную» сторону Ивана во время их долгого разговора в трактире «Столичный город» (этот разговор рассматривался в главе четвертой). Алеша уверенно заявляет, что его старший, властный брат — «молоденький, свежий и славный мальчик, ну желторотый, наконец», и Иван реагирует на эти слова «весело и с жаром» [Достоевский 1972–1990, 14: 209], демонстрируя Алеше свою «жажду жизни»: «…дороги мне клейкие, распускающиеся весной листочки, дорого голубое небо, дорог иной человек, которого иной раз, поверишь ли, не знаешь за что и любишь» [Достоевский 1972–1990, 14: 210]. Любовь Ивана к жизни в ее чувственном великолепии напоминает ту нотку детского удивления, которая звучит в конце сочинения «О граде Божием» пожилого Августина: