Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

Как было отмечено выше, Алеша также отвергает неевклидову теодицею Ивана. Однако умышленное одиночество Ивана отрицает возможность примирения и прощения[250]. Он встает на тот самый путь гордыни, от которого предостерегал Зосима [Достоевский 1972–1990, 14: 291], и оказывается на краю бездны отчаяния. Более того, Алеша напоминает Ивану, что в христианском понимании божественный дар примирения не принимает форму рационалистической теодицеи или покупного «входного билета». Дар принимает форму личности [Достоевский 1972–1990, 14: 224], драгоценного образа Христа [Достоевский 1972–1990, 14: 290]. Христос — это краеугольный камень искупления и опора, очищающая от грехов. От Зосимы и на собственном нелегком опыте Алеша узнает, что ответом человека на дар Христов должны быть «подобная Христовой» [Достоевский 1972–1990, 14: 216] деятельная любовь, требующая от нас «работы и выдержки» [Достоевский 1972–1990, 14: 54], и признание того, что на самом деле «всякий пред всеми за всех и за всё виноват» [Достоевский 1972–1990, 14: 262]. Питаемая Божьей благодатью, любовь, «подобная Христовой», возможна [Достоевский 1972–1990, 14: 216]. Благодать дается всякому; каждый отвечает за всех. Роман в художественной форме реализует наставление Иисуса Христа: «даром получили, даром давайте» (Мф. 10:8). Связывающее обе фразы выражение «всякому и за всех» предполагает синергетическую связь между жертвой Христа, принесенной «за всех», и жертвенным ответом верующего на этот дар. В романе Достоевского ответственность всеобъемлюща — «за всех», — но в изменчивой реальности наших конкретных отношений принимает конкретную форму. Деятельная любовь — это тяжелый труд, однако его результаты не зависят от нас: «всё как океан, всё течет и соприкасается, в одном месте тронешь — в другом конце мира отдается» [Достоевский 1972–1990, 14: 290][251]. Используя эффектное выражение Джордж Элиот, можно сказать, что его результаты не имеют «осязаемых границ» («Миддлмарч», Эпилог) [Eliot 1965]. Для Достоевского осознание нашей ответственности «за всех» и отклик деятельной любовью равносилен следованию кенотическому примеру Христа[252].

Конечно же, Иван готов к Алешиному христианскому ответу, который на первый взгляд может показаться слишком простым. Он отвечает историей собственного сочинения, в которой Великий инквизитор отвергает «дарованную» Христом свободу как невыносимую для большей части рода человеческого: свобода навязывает слабым человеческим существам муки выбора, и люди отвечают на это грехом. Однако, как признает даже сам Иван, Инквизитор лжет. Истина, воплощенная в Евангелиях, принимает форму личности — «Я есмь путь и истина и жизнь» (Ин. 14:6) — а все проинформированные приказом этой личности «иди, и ты поступай так же» (Лк. 10:37) люди призываются воплотить истину в любви (Еф. 4:15). В своей поэме Иван верно изображает исполненную любви внимательность Христа и Его уважение к человеческой свободе, даже когда инквизитор низводит собственную свободу до формы извращенного своеволия. Однако Иван проявляет способности полифонического романиста, изображая и неправедного инквизитора, и молчаливого, любящего Христа. Созданный Иваном образ кенотического Христа вдохновляет Алешу на участие в этой любви: подобно придуманному им инквизитору, Иван, вопреки здравому смыслу, поощряет отречение от него — «ты от меня отречешься, да, да?» — а Алеша в ответ «молча тихо поцеловал его [Ивана] в губы» [Достоевский 1972–1990, 14: 240]. Иван распознает в своем юном брате аналогию Христа. Он принимает его дар — то семя, которое со временем укоренится в нем.

Однако это произойдет лишь со временем, а пока что мы обратимся к решениям Ивана и дальнейшему развитию его образа в романе. В двух важнейших главах, следующих за «Великим инквизитором» — «Пока еще очень неясная» и «С умным человеком и поговорить любопытно» — Иван ищет возможности избежать ответственности и тем самым — своего человеческого призвания соответствовать примеру Христа, признать себя «за всех и за все виноватым» и соучаствовать в искупительной любви Христа «за всех». В своей гордыне и желании быть безупречным он напоминает манихействовавшего Августина, который обвинял во зле «другую природу» материи: «…гордость моя услаждалась тем, что я не причастен вине, и если я сделал что-нибудь худое, то я не исповедовался в своем проступке, чтобы Ты исцелил душу мою…» (5.10.18) [Августин 1991: 136]. Однако Августин вскоре усомнился в истинности учения манихеев, а Иван, как и он, терзается муками «глубокой совести» [Достоевский 1972–1990, 15: 89][253].