Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

«Или я невиновен и не имею отношения к этому безобразию, или я убийца». Но когда Иван говорит: «Я убийца», — он отделяет себя от других: он отказывается признать ответственность другого — своего сводного брата Смердякова, с которым он связан. Иван отвергает связи — особенно с таким ничтожным человеком, как его незаконнорожденный сводный брат, — и тем самым отвергает область неопределенности, ту туманную середину, к которой относятся наши запутанные связи с другими людьми[256]. Как позднее ему скажет черт, Иван стремится «стать человеко-богом, даже хотя бы одному в целом мире <…>. Где стану я, там сейчас же будет первое место…» [Достоевский 1972–1990, 15: 84]. Поэтому он предпочел бы быть виновным полностью, а не отчасти, чтобы не быть посредственностью[257]. Между тем принятие на себя ответственности за свои поступки необязательно предполагает полную ответственность: «Расписаться в собственном поступке не означает принять на себя всю вину или возложить на себя полный контроль над ним» [Morson, Emerson 1990: 69]. Подобный однозначный маневр отрицает реальность наших отношений с другими людьми. Поставить свою подпись означает определить свое место и принять на себя ответственность в системе наших отношений, однако не для того, чтобы найти для себя лазейку, но с целью честного определения круга наших обязательств. В этом и состоит прозаическая мудрость наставления Зосимы, согласно которому ответственность лежит на всех, «единолично каждый за всех людей и за всякого человека» [Достоевский 1972–1990, 14: 149] (курсив мой. — П. К.)[258] отвечает. Иваново «или/или» отказывается связывать личную ответственность с отношениями с другими людьми. Таким образом, Иван лишается возможности видеть вещи в истинном свете.

Еще один момент, касающийся романтического стремления Ивана взять всю вину на себя. Он знает, что на следующий день ему предстоит публично давать показания в суде. А в тех случаях, когда человек горд и обладает каким-никаким чувством собственного достоинства, он обычно заботится о том, как он выглядит в глазах других людей. Ивана очень беспокоит то, каким его «увидит» та публика, перед которой он предстанет. Его черт, воспринимаемый им как его двойник[259], делает точное наблюдение:

— Воистину ты злишься на меня за то, что я не явился тебе как-нибудь в красном сиянии, «гремя и блистая», с опаленными крыльями, а предстал в таком скромном виде. Ты оскорблен, во-первых, в эстетических чувствах твоих, а во-вторых, в гордости: как, дескать, к такому великому человеку мог войти такой пошлый черт? Нет, в тебе таки есть эта романтическая струйка… [Достоевский 1972–1990, 15: 81].

Обладая такой романтической струйкой, Иван скорее пойдет в суд и представится публике как дерзкий нигилист-отцеубийца, чем признает более «скромную» степень своей вины во всей ее неприглядности. Так, Смердяков[260] ошибочно предсказывает, что Иван не «пойдет показывать», но справедливо отмечает: «…почет тоже любите, потому что очень горды, <…>, а пуще всего в покойном довольстве жить и чтобы никому не кланяться…» [Достоевский 1972–1990, 15: 68][261]. Страдая от собственной гордыни, Иван отказывается склонять голову даже после того, как Алеша произнес свои проникновенные слова.

Разрушительные последствия гордыни Ивана изображаются в следующей сцене. По дороге к Смердякову — Иван обращается к нему в третий раз, после того как его совесть была уязвлена одним из братьев — он «вдруг повстречал одинокого пьяного, маленького ростом мужичонка». Мужичок поет песню «Ах поехал Ванька в Питер», которая, вероятно, напоминает Ивану о его вызванном чувством вины побеге в Москву[262]. Иван инстинктивно реагирует на пьяного со «страшной ненавистью»: