Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

Когда Иван выходит от Смердякова, «бесконечная твердость» [Достоевский 1972–1990, 15: 68] побуждает его спасти человеческую жизнь. Его «бодрые» шаги сменяются «шатающимися», но он чувствует: «Какая-то словно радость сошла теперь в его душу». Он «на что-то споткнулся» — на ранее «поверженного им мужичонку», который к этому времени был уже еле жив [Достоевский 1972–1990, 15: 68]. Иван доставляет его в «часть», оплачивает врача и следит, чтобы о пострадавшем позаботились [Достоевский 1972–1990, 15: 69]. Такой образ Ивана отсылает нас к притче о добром самарянине в Евангелии от Луки (Лк. 10:25–37) и является противоположностью тем, которые связывают его с отделенным от всех убийцей Каином[265].

Однако при дальнейшем рассмотрении эта сцена оказывается скорее пародией на притчу Иисуса и напоминает совсем о другом — о фарисее, молитва которого «про себя» [Достоевский 1972–1990, 15: 69] была полна не благодарности Богу, а самодовольства — в отличие от молитвы смиренного мытаря: «Боже! будь милостив ко мне грешнику!» Мытарь покидает храм «оправданным» (Лк. 18:9–14). Да, Иван «выдал <…> щедрою рукой „на расходы“» и «почти целый час времени» [Достоевский 1972–1990, 15: 69] провел в полицейском участке, желая убедиться, что доктор оказал помощь мужичонке. Иван доволен своими действиями. Однако он не сообщает полиции, что это он «бешено» толкнул мужичонку, так, что тот рухнул на землю, потому что ему так «неотразимо захотелось», хотя он прекрасно понимал, что тот «замерзнет» [Достоевский 1972–1990, 15: 57]. Преисполненный самодовольства Иван покидает полицейский участок, уверенный в своей моральной автономии: «Однако как я в силах наблюдать за собой, — подумал он в ту же минуту еще с большим наслаждением, — а они-то решили там, что я с ума схожу!» [Достоевский 1972–1990, 15: 69].

«Шатающиеся» шаги Ивана красноречивы. На протяжении всего романа Ивану так и не удается положить «конец колебаниям его, столь ужасно его мучившим всё последнее время» [Достоевский 1972–1990, 15: 68], и смиренно занять свое место в обществе. Добродетель смирения является неотъемлемой частью восстановления своего «глубинного я» и «возлюбления себя». Бахтин рассматривает «замыкание в себе как основную причину потери себя самого» [Бахтин 1986: 330]. Смирение — и инкарнационный реализм — подразумевают принятие своей «несамодостаточности». Когда человек открывается для помощи другому, он становится более восприимчивым к помощи других. И вновь Блаженный Августин помогает понять Ивана: «Признание зависимости, а вместе с ней и способность быть благодарным, по мнению Августина, дается нелегко» [Brown 1969: 326]. Безусловно, это относится и к Ивану, который не испытывает благодарности за то, что ему просто повезло — повезло, что он натолкнулся на крестьянина, спас ему жизнь и избежал ответственности за убийство. Вместо этого он утверждает свою автономию. Пересматривая собственную жизнь, Августин пришел к выводу, что «если отрицание вины — первый враг, то самонадеянность — последний» [Brown 1969: 176].

Самонадеянная гордыня отравляет решимость Ивана и способствует его бегству от реальности. Иван верно усматривает связь между своим решением дать показания и помощью, оказанной мужичонке, но не замечает «несамодостаточности», присущей обоим поступкам. Отделяя «себя» от «них», он подрывает саму основу своей прежней решимости — признание собственной ответственности за других. Если реальность ситуации и призывает Ивана к какому-то поступку, так это пойти прямо к прокурору с новыми сведениями и доказательствами, которыми он теперь располагает, и сделать это до того, как Смердяков покончит жизнь самоубийством. Иван и сам это понимает. Он прекращает свои самодовольные размышления и замирает перед судом собственной совести:

Дойдя до своего дома, он вдруг остановился под внезапным вопросом: «А не надо ль сейчас, теперь же пойти к прокурору и всё объявить?» Вопрос он решил, поворотив опять к дому: «Завтра всё вместе!» — прошептал он про себя, и, странно, почти вся радость, всё довольство его собою прошли в один миг [Достоевский 1972–1990, 15: 69].