Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

…об нем еще совсем не думая, и вдруг его осмыслил. Тотчас же ему неотразимо захотелось пришибить сверху кулаком мужичонку. Как раз в это мгновение они поверстались рядом, и мужичонко, сильно качнувшись, вдруг ударился изо всей силы об Ивана. Тот бешено оттолкнул его. Мужичонко отлетел и шлепнулся, как колода, об мерзлую землю, болезненно простонав только один раз: о-о! и замолк. Иван шагнул к нему. Тот лежал навзничь, совсем неподвижно, без чувств. «Замерзнет!» — подумал Иван и зашагал опять к Смердякову [Достоевский 1972–1990, 15: 57].

Яростный отказ Ивана видеть истину и брать на себя ответственность ведет его к еще одному потенциальному убийству, на этот раз такому, вина за которое будет лежать исключительно на нем.

Под конец третьей беседы со Смердяковым, из которой он узнает подлинную историю убийства Федора, Иван демонстрирует сохранившуюся у него способность отличать истину от лжи. Смердяков, напротив, отрицает свою свободу и отводит себе роль бутафорского орудия[263]: «Вы убили, вы главный убивец и есть, а я только вашим приспешником был, слугой Личардой верным, и по слову вашему дело это и совершил» [Достоевский 1972–1990, 15: 59][264]. Однако через мгновение Смердяков произносит слова, которые действительно отражают реальность и указывают на то, за что Иван несет ответственность: за его философствования и отказ говорить в момент домашнего кризиса: «Всё тогда смелы были-с, „всё, дескать, позволено“, говорили-с, а теперь вот так испугались!»; «Самым естественным манером сделано было-с [убийство], с ваших тех самых слов…» [Достоевский 1972–1990, 15: 61]; «согласием своим мне это дело молча тогда разрешили-с» [Достоевский 1972–1990, 15: 63].

Слушая Смердякова, Иван склоняется к принятию на себя ответственности. Сначала он проявляет жестокость и эгоизм, которые демонстрировал на протяжении всего романа: «Слушай, несчастный, презренный ты человек! Неужели ты не понимаешь, что если я еще не убил тебя до сих пор, то потому только, что берегу тебя на завтрашний ответ на суде» [Достоевский 1972–1990, 15: 66]. Он сопротивляется: «Нет, нет, не подбивал!» [Достоевский 1972–1990, 15: 67] — однако затем начинает нащупывать пути к принятию ответственности. К концу разговора он Богом клянется, что даст показания о том, что ему известно, и признается в тех деталях, которые делают его соучастником преступления, если не по закону, то в нравственном отношении:

— Бог видит, — поднял Иван руку кверху, — может быть, и я был виновен, может быть, действительно я имел тайное желание, чтоб… умер отец, но, клянусь тебе, я не столь был виновен, как ты думаешь, и, может быть, не подбивал тебя вовсе. Нет, нет, не подбивал! Но всё равно, я покажу на себя сам, завтра же, на суде, я решил! Я всё скажу, всё. Но мы явимся вместе с тобою! И что бы ты ни говорил на меня на суде, что бы ты ни свидетельствовал — принимаю и не боюсь тебя; сам всё подтвержу! Но и ты должен пред судом сознаться! Должен, должен, вместе пойдем! Так и будет! Иван проговорил это торжественно и энергично, и видно было уже по одному сверкающему взгляду его, что так и будет [Достоевский 1972–1990, 15: 66–67].

В конце этой речи исступление Ивана сменяется торжественной решимостью.