Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

Иван медлит. Он привычно замыкается в себе и отвергает требования тех, за кого несет ответственность. Он отрицает «обыденные» требования времени[266]. Завтра будет слишком поздно, чтобы спасти Дмитрия или Смердякова, чье грядущее самоубийство Иван предчувствовал [Достоевский 1972–1990, 15: 67]. Однако Иван не думает ни о том, ни о другом. В суде ему хочется «высказать свое слово смело и решительно и самому „оправдать себя пред собою“» [Достоевский 1972–1990, 15: 70]. Никогда Иван не был большим «пелагианцем», чем в своем желании добиться самооправдания[267]. С точки зрения августинцев, результатом такого настойчивого самоутверждения становится погружение в кошмар. Как пишет Августин:

Хорошо иметь в сердце любовь, но не к самому себе, что является верным признаком гордости, а к Господу, что есть признак повиновения, принадлежащего только смиренным. Есть в смирении нечто такое, что удивительным образом возвышает сердце, и есть нечто в гордыне, что сердце принижает. Таким образом, смирение возвышает, а превозношение — тянет вниз, ибо смирение делает покорным высшему, т. е. Богу, а превозношение, отпадая от вышины, принижает (О Граде Божьем, 14.13) [Августин 1998: 30–31].

Иван отрицает свою ограниченность как тварного существа и оправдывает себя. Отсюда и полуночный визит к нему черта.

Как отмечает Дебора Мартинсен, Достоевский «проводит ряд неявных сравнений между воплощениями Христа и дьявола. Если Христос вочеловечивается, чтобы искупить грехи мира, то дьявол Ивана принимает человеческий облик, чтобы посетить коктейльную вечеринку» [Martinsen 2003: 210][268]. Такие «комические противопоставления» указывают на пародийность — понятие, заложенное в концепции зла у Августина. В начале «Исповеди» Августин пространно размышляет о краже груш, которую совершил в детстве, «теша себя тенью и подобием всемогущества» (2.6.14) [Августин 1991: 82]. В краже он видит пародийное подражание тварного существа могуществу Бога и отказ от аналоговой имитации Его любви: «Все, кто удаляются от Тебя и поднимаются против Тебя, уподобляются Тебе в искаженном виде. Но даже таким уподоблением они свидетельствуют о том, что Ты Творец всего мира, и поэтому уйти от Тебя вообще некуда» (2.6.14) [Августин 1991: 82]. Августин считает, что зло паразитирует на Добром Боге, который создал мир добрым. Если мы увидим в изображении дьявола у Достоевского пародию на Воплощение, мы сможем скорректировать встречающиеся иногда утверждения о том, что Достоевский придерживается «манихейского» представления о равенстве противоположных начал, добра и зла[269]. В действительности же, как отмечает Августин, зло — это отсутствие, не имеющее собственной реальности: «само по себе оно [воровство] было ничто» (2.8.16) [Августин 1991: 83], ибо «всё что есть — есть доброе, а то зло, о происхождении которого я спрашивал, не есть субстанция; будь оно субстанцией, оно было бы добром <…>. …ибо всё Бог наш „создал весьма хорошо“ (Быт. 1:31)» (7.12.18) [Августин 1991: 181]. Видение Достоевского также не является дуалистическим: будучи творением, дьявол был создан высшим, любящим Творцом как добрый ангел; из-за привычного ему извращенного своеволия дьявол разрушил свою благую природу — подобно персонажам, застрявшим в ловушках привычки к шутовству, надрыву или «страшному уединению» [Достоевский 1972–1990, 14: 276][270]. На самом деле противоречивые утверждения дьявола относительно его реальности указывают на его цель: свести самого Ивана к нулю, принудить его к волевой попытке самоуничтожения, то есть к самоубийству[271]. В пародии на благословение Зосимы черт признает следующее: «Но колебания, но беспокойство, но борьба веры и неверия — это ведь такая иногда мука для совестливого человека, вот как ты, что лучше повеситься. <…> Я тебя вожу между верой и безверием попеременно, и тут у меня своя цель» [Достоевский 1972–1990, 15: 80]. Задача черта состоит в том, чтобы направить Ивана по пути Иуды, по тому пути, который избрал Смердяков и который ведет к повешению как способу самоубийства.