Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

Под конец своей тирады черт обрушивает на Ивана протоницшеанские идеи, которые ранее вдохновили Смердякова: «все позволено»; «но так как Бога и бессмертия все-таки нет, то новому человеку позволительно стать человеко-богом» [Достоевский 1972–1990, 15: 84][272]. Иван, который теперь стыдится своих слов, пытается заткнуть уши, яростно отказываясь признавать свою ответственность за сказанное и события, спровоцированные его словами: «Иван сидел, зажав себе уши руками и смотря в землю… <…> …вдруг схватил со стола стакан и с размаху пустил в оратора» [Достоевский 1972–1990, 15: 83–84]. Иван продолжает сопротивляться даже после прихода Алеши. Он цитирует увещевания дьявола отринуть совесть и стать Богом и настаивает: «Это он говорил, это он говорил!» [Достоевский 1972–1990, 15: 87].

Ранее в тот же день Алеша прошептал: «Убил отца не ты» [Достоевский 1972–1990, 15: 40] (курсив Достоевского). Но теперь он настаивает на том, чтобы Иван осознал, за что он несет ответственность: «„Не ты убил отца, не ты!“ — твердо повторил Алеша» [Достоевский 1972–1990, 15: 40] (курсив мой. — П. К.). Взятые вместе, обе эти фразы Алеши, содержащие «не ты», могут быть прочитаны как предложение Ивану признать и смиренно принять свою часть вины. Он должен воздержаться от одной из двух крайностей, на которые его толкает гордыня: взять всю вину на себя (форма гордости, отрицающая его позорное потворство и манипуляции со стороны Смердякова, истинного убийцы) или отвергнуть свою вину (как это сделал Августин, обратившись к манихейству). Ивану необходимо снять с себя ответственность за свои протоницшеанские идеи. Пастырское посредничество Алеши, в основе которого лежит инкарнационный реализм, помогает Ивану увидеть свою вину в истинном свете, «назвать ее своими словами» и на следующий день явиться в суд[273].

Перед тем как уснуть, Иван обещает Алеше, что завтра придет в суд: он отвергнет «виселицу», которую избрал самоубийца Смердяков. «Завтра крест, но не виселица. Нет, я не повешусь» [Достоевский 1972–1990, 15: 86], — заявляет Иван. И он держит свое обещание. Однако когда на следующий день Иван появляется в суде, становится понятно, что выбор им «креста» — трех тысяч рублей, представленных в качестве доказательства, и смиренного признания в своей причастности к убийству Федора — еще не является чистосердечным. Он появляется на людях: это событие знаменательно само по себе, учитывая его предыдущее уклонение от ответственности. Между тем его состояние напоминает то, в котором в миланском саду пребывал Августин: его душа «сопротивлялась, отрекалась и не извиняла себя» (8.7.18) [Августин 1991: 203]. Ивана вызывали в суд, но он оттягивал свое появление «по внезапному нездоровью или какому-то припадку» [Достоевский 1972–1990, 15: 115]. Оглядываясь на прошлое, Августин понимал, что он «безумствовал, чтобы войти в разум, и умирал, чтобы жить» (8.8.19) [Августин 1991: 204]. Вот и в лице Ивана, когда он наконец-то появляется в зале суда, «было <…> что-то как бы тронутое землей, что-то похожее на лицо помирающего человека» [Достоевский 1972–1990, 15: 115]. Чтобы принести плоды, пшеничное зерно должно упасть в землю и погибнуть.

Как и в случае Августина, внутренние противоречия Ивана проявляются на физическом уровне. Августин «делал много жестов, которые люди иногда хотят сделать и не могут» (8.8.20) [Августин 1991: 204]. Иван медленно входит в зал суда, вяло отвечает на вопросы, а затем собирается уйти, «не дожидаясь позволения»:

Но, пройдя шага четыре, остановился, как бы что-то вдруг обдумав, тихо усмехнулся и воротился опять на прежнее место.

— Я, ваше превосходительство, как та крестьянская девка… знаете, как это: «Захоцу — вскоцу, захоцу — не вскоцу». За ней ходят с сарафаном али с паневой, что ли, чтоб она вскочила, чтобы завязать и венчать везти, а она говорит: «Захоцу — вскоцу, захоцу — не вскоцу»… Это в какой-то нашей народности… [Достоевский 1972–1990, 15: 116][274].

Как и Августин, Иван должен решить, принимает ли он христианский крест: «Не вполне хотел и не вполне не хотел. Поэтому я и боролся с собой и разделился в самом себе» (8.10.22) [Августин 1991: 206]. Не будучи пока в состоянии осуществить свои истинные желания, Иван капризничает. Он скорее станет волюнтаристски утверждать свою волю, чем примет решение, смиренно учитывающее реальность.