Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

Уже в первой главе мы чувствуем, что Коля может быть добродетельным. При всех его недостатках, особенно тщеславии, безрассудстве, привычке «смотреть на всех свысока» [Достоевский 1972–1990, 14: 463], он умел сдерживаться и «никогда не переступал некоторой последней и заветной черты, за которою уже проступок не может быть терпим, обращаясь в беспорядок, бунт и в беззаконие» [Достоевский 1972–1990, 14: 463]. Не переступая эту черту, Коля ходит по лезвию бритвы. Он играет со смертью, ложась под грохочущий поезд. Среди ровесников он зарабатывает вожделенную «славу» «отчаянного» [Достоевский 1972–1990, 14: 464], но в то же время продолжает оставаться любящим и почтительным сыном (напоминая в этом отношении мать юного Маркела, брата Зосимы). Мать Коли приходит в ужас, узнав о его железнодорожном «подвиге», и Коля реагирует, обещая не совершать новых «шалостей»: «Он поклялся на коленях пред образом и поклялся памятью отца, как потребовала сама госпожа Красоткина, причем „мужественный“ Коля сам расплакался, как шестилетний мальчик, от „чувств“», и вслед за этим «стал молчаливее, скромнее, строже, задумчивее» [Достоевский 1972–1990, 14: 464]. В воображаемом мире Достоевского слезы обычно означают метанойю, поворот к адекватному восприятию действительности и ответственности. Конечно, как и многое другое в романе, «слезы» могут быть разными. Слезливая сентиментальность Федора может быть порочной, его аффектированные эмоции — проявлением своеволия и фальши [Достоевский 1972–1990, 14:24]. Наивный Коля, напротив, рассматривает любое прилюдное проявление сильных чувств — любви, сострадания, сожаления, горя — как «телячьи нежности» [Достоевский 1972–1990, 14: 463]. Коля хочет держать все под контролем и быть неуязвимым. Но его искренние переживания часто вырываются наружу помимо его воли. Если эмоции распознаны и осознаны, они просто становятся неотъемлемой частью зрелого опыта. Однако у выросшего без отца Коли отсутствует пример того, как мужчина должен справляться со своими чувствами. Для него таким примером станет Алеша.

Еще одним свидетельством предрасположенности Коли к добродетели является то, что он присматривает за восьмилетней Настей и семилетним Костей, «у себя дома играет с маленькими жильцами своими в лошадки» [Достоевский 1972–1990, 14: 467]. Как мы убедимся, когда он придет к Снегиревым, одним из лучших качеств Коли является способность затевать добрые игры — да так, что остальные втягиваются в это «простодушное немудрое веселие» [Достоевский 1972–1990, 14: 326]. Конечно же, он «гордо отпарировал это обвинение», когда история о том, что он возится с малышами, достигла ушей его школьных товарищей [Достоевский 1972–1990, 14: 467]. Если уж Коле приходится быть на виду, то он требует уважения к себе! Ему потребовалось несколько месяцев, чтобы наконец подготовиться к посещению маленького Илюши, эффектно — демонстрируя своеволие, а не стремление пошутить — заявившись к нему с Перезвоном — «воскресшей из мертвых» Жучкой. Это проявляется даже тогда, когда он возится с «детворой». Опаздывая на встречу с 11-летним Смуровым из-за не вернувшейся вовремя Агафьи — «конечно, ногу сломала» [Достоевский 1972–1990, 14: 469], — Коля объявляет «детворе», что должен оставить их на произвол судьбы.