Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

Каждая фраза мужика предполагает инкарнационный реализм, воплощенный в романе Достоевского — отсюда и притчевое звучание сцены, безупречное сочетание в ней «серьезности» и веселости. Мужик говорит «неторопливо» и «важно». Он чувствует, что Коля насмехается над ним, но тем не менее отвечает (как и Матвей) готовностью уважительно приветствовать другого человека с обычной вежливостью: «здравствуй». Добавленное к этому «коли не шутишь» продиктовано не столько реакцией самозащиты, сколько желанием помочь неразумному Коле. С характерной для него развязностью Коля признает, что да, он издевается над этим человеком. Мужик принимает эту истину и показывает, что злобный юмор может унизить, но такое унижение может дать повод для проявления смирения: «А шутишь, так и шути, Бог с тобой. Ничего, это можно. Это всегда возможно, чтоб пошутить». Читатель мог бы задаться вопросом: а я мог бы ответить смиренным смехом на оскорбление, нанесенное мне незнакомцем? Роман в целом подталкивает к подобному самоанализу.

Слова мужика перекликаются с высказываниями более авторитетных персонажей[293]: за ужином отец игумен «претерпевает с радостию» [Достоевский 1972–1990, 14: 84] нелепые насмешки Федора. Как и Коля, Федор «сдержать себя не мог» [Достоевский 1972–1990, 14: 83]. И в обеих сценах жертва насмешек отвечает свободно, без обиды, но с подобающим творению смирением и даже благодарностью. В отличие от вынужденных реакций Миусова на «подлость» Федора [Достоевский 1972–1990, 14: 83], отец игумен принимает убогое юродство Федора как дар:

— Простите, — сказал вдруг игумен. — Было сказано издревле: «И начат глаголати на мя многая некая, даже и до скверных некиих вещей. Аз же вся слышав, глаголах в себе: се врачество Иисусово есть и послал исцелить тщеславную душу мою». А потому и мы благодарим вас с покорностью, гость драгоценный!

И он поклонился Федору Павловичу в пояс [Достоевский 1972–1990, 14: 83].

Его поклон не является проявлением ни мазохистского самоотречения, ни «ханжества», как ошибочно определяет его смысл Федор [Достоевский 1972–1990, 14: 83]. Опирающийся на пример из патристики[294] ответ игумена представляет собой традиционное, но искреннее выражение благодарности, плод строгой практики. Это инкарнационный реализм в действии: не имея ничего общего с фанатичным и откровенным стремлением проявить власть, ответ игумена подтверждает, что «все есть благодать» — «tout est grâce», как говорила современница Достоевского святая Тереза из Лизьё[295]. Произнесенные под влиянием доверия к другому творению, слова игумена обладают проникающей способностью разрушать нелепую самоуверенность насмешника. Напротив, Федор в своем «припадке выделанного чувства» [Достоевский 1972–1990, 14: 83] проявляет ложные эмоции и говорит неправду, отказываясь признавать истину.

Хотя своевольные выходки Коли не столь неистовы, как выходки Федора, между ними есть сходство. Федор «до того увлекся выделанными слезами своими, что на одно мгновение чуть было себе сам не поверил; даже заплакал было от умиления; но в тот же миг почувствовал, что пора поворачивать оглобли назад» [Достоевский 1972–1990, 14: 83–84]. Выделанные слезы стимулируют выделанные же эмоции, настоящая любовь — отнюдь не «телячьи нежности», к которым пытается свести ее Коля[296]. И Федору, и Коле присущи шутовская компульсивность и комическое чувство ограниченности. Коля признается, что теперь его не остановить; по поводу Федора рассказчик замечает:

Он еще не знал хорошо, что сделает, но знал, что уже не владеет собою и — чуть толчок — мигом дойдет теперь до последнего предела какой-нибудь мерзости, — впрочем, только мерзости, а отнюдь не какого-нибудь преступления или такой выходки, за которую может суд наказать. В последнем случае он всегда умел себя сдерживать и даже сам себе дивился насчет этого в иных случаях [Достоевский 1972–1990, 14: 80–81].

Коля также «умел при случае сдержать себя самого» [Достоевский 1972–1990, 14: 463]. «Привычка — главный двигатель» [Достоевский 1972–1990, 14: 474], но в книге десятой указывается на то, что при плодотворной поддержке Алеши у юного Коли есть присущая его возрасту возможность измениться.