Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

Однако он не уходит. Он остается и выслушивает ребячьи теории о том, откуда берутся дети. Объяснение Насти («всё думала, всё думала <…> и у ней <…> стал <…> ребеночек» [Достоевский 1972–1990, 14: 469]) составляет комическую параллель трагическому решению Ивана и подчеркивает достойность только что принятого Колей решения, воспринимающегося как эхо «полного простора» [Достоевский 1972–1990, 14: 132] мыслей желавшего смерти отца Ивана, воплотившихся в жизнь после отъезда последнего в Чермашню[287]. Комический рассказ ребенка отражает трагическую реальность. Пусть и в разной степени, но Иван и Коля испытывают тоску по свободе: «…можно мне идти или нет?» [Достоевский 1972–1990, 14: 470]. Если бы Коля ушел, то он пренебрег бы ответственностью, оставив других в уязвимом положении. Он понимает эту реальность и откладывает свой уход. Всегда склонный к драматическим эффектам, он «производит фурор», показывая малышам пушечку [Достоевский 1972–1990, 14: 469], хотя ему не терпится произвести еще больший фурор в компании Илюши и его друзей. Когда «детвора» демонстрирует свою уязвимость — «За-пла-чем» [Достоевский 1972–1990, 14: 470], — Коля решает остаться. Подобно Ивану, он щеголяет литературной аллюзией: «Ох, дети, дети, как опасны ваши лета»[288]. Однако в своем решении остаться Коля принципиально отличается от Ивана: «Нечего делать, птенцы, придется с вами просидеть не знаю сколько» [Достоевский 1972–1990, 14: 470]. Конечно же, в основе Колиного ответственного поступка лежат разные причины: он развлекается, начиная «повелевать собаке, а та представлять всё, что знала» [Достоевский 1972–1990, 14: 470], а когда Агафья наконец-то вернулась, разыгрывает (в комическом ключе) роль деспота, допрашивая ее и требуя: «…можешь ты мне поклясться всем, что есть святого в этом мире <…>, что будешь наблюдать за пузырями в мое отсутствие неустанно <…> вечным спасением души твоей», а также упрекая «бабусю» за то, что она учит детей «врать обычные <…> бабьи глупости» [Достоевский 1972–1990, 14: 470–471]. И, не обращая внимания на то, что Агафья сердится, он доигрывает свою роль до конца. Рассказчик начинает следующую главу словами: «Но Коля уже не слушал» [Достоевский 1972–1990, 14: 471].

Эта переходная фраза отсылает нас к более ранней и совсем другой сцене, изображающей недолгие встречи и перенос внимания на другой объект — к сцене перехода Зосимы от одной крестьянки к другой: «…но старец уже обратился [к одной старенькой старушонке]» [Достоевский 1972–1990, 14: 47]; «А старец уже заметил» [Достоевский 1972–1990, 14: 47]. Фактически оба персонажа действуют в условиях недостатка времени. Только Зосима, перенося внимание с одной бабы на другую, руководствуется прагматизмом: в его распоряжении ограниченный промежуток времени. Если точнее, то он действует рассудительно, так как каждая беседа вежливо завершается в нужный момент, сразу после того, как каждая из женщин обретает мир и новый смысл жизни[289]. Коля, напротив, переключает внимание с одного человека на другого для того, чтобы затеять «историю», его склонность к шуткам плавно сменяется своеволием: он наугад называет людей по имени, сердит базарных «торговок» [Достоевский 1972–1990, 14: 474–475] и своим озорством повергает парня в «дурацкое удивление» [Достоевский 1972–1990, 14: 475]. Во время этих разговоров Коля напоминает Великого инквизитора: смотрит на всех свысока, культивирует недостойную «тайну» [Достоевский 1972–1990, 14: 472], неожиданно объявляя, что навестит Илюшу. Тайна заключается в том, что Коля намеревается разыграть воскресение собаки Жучки. Великий инквизитор — лжец, и его ложь особенно ужасна, когда он обманывает людей в их самой сокровенной надежде: «Непременно восстанем, непременно увидим и весело, радостно расскажем друг другу всё, что было» [Достоевский 1972–1990, 15: 197]. Инквизитор сообщает Христу: «…мы <…> будем манить их наградой небесною и вечною», но «за гробом [они] обрящут лишь смерть» [Достоевский 1972–1990, 14: 236]. Тем самым Инквизитор демонстрирует своенравный атеизм: он был свидетелем того, как Христос воскресил умершую девочку, но упрямо отказывается верить в реальность вечной жизни. Учитывая «эгоистическое самолюбие» [Достоевский 1972–1990, 14: 503] Коли, подросток испытывает искушение совершить такой же отказ.