Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

Затем Коля встречает Матвея, чье имя ему удается угадать. Он лжет, что его «выпороли», чтобы, как он предполагает, удовлетворить ожидания мужика [Достоевский 1972–1990, 14: 474]. О порке в связи с Колей упоминается неоднократно — и в сценке с «пузырями» [Достоевский 1972–1990, 14: 471], и в разговоре сначала со Смуровым [Достоевский 1972–1990, 14: 471], а потом и с Булкиным [Достоевский 1972–1990, 14: 494]. Эти упоминания вторят ужасным — и правдивым — историям Ивана о насилии над детьми, но вместе с тем и поднимают обескураживающую проблему не по годам развитых детей, способных выдумывать то, чего на самом деле не было[290]. Читатель воспринимает подобные моменты в комическом ключе, однако, возможно, мы смеемся напрасно: Колины выдумки сеют раздор [Достоевский 1972–1990, 14: 495]. Вспомним трагический смысл оголтелой атаки Ферапонта: «Почто благочиние нарушаешь» [Достоевский 1972–1990, 14: 302] — и капризное стремление Лизы к «беспорядку» [Достоевский 1972–1990, 15: 21]. Когда Коля удаляется «с победоносным выражением в лице» [Достоевский 1972–1990, 14: 476], с гордостью сознавая, что ему удалось «расшевелить дураков» [Достоевский 1972–1990, 14: 477] и что «теперь у них до вечера крику будет» [Достоевский 1972–1990, 14: 477], мы, возможно, вспоминаем о том, с каким презрением Инквизитор отзывался о множестве обманутых им «гусей» [Достоевский 1972–1990, 14: 238]. Когда Коля безнаказанно подстрекает молодого мужика убить гуся, он напоминает Смердякова, и не только потому, что причиняет муки животному: подобно Смердякову в сцене с Иваном у ворот, Коля подначивает деревенского парня и «нарочно» подмигивает ему[291], подталкивая крестьянина к выполнению его воли [Достоевский 1972–1990, 14: 495]. Вместе с тем Коля похож и на Ивана, «человека разумного», внушившего Смердякову философию вседозволенности. Наконец, подобно и Ивану, и Смердякову, Коля отрицает ответственность. На суде он заявляет мировому судье, что «только выразил основную мысль и говорил лишь в проекте» [Достоевский 1972–1990, 14: 496]. Читатель посмеивается над устроенной Колей неразберихой, но может припомнить и то, что хаос порой принимает и убийственные формы.

Озорник Коля неправильно воспринимает реальность и неправильно манипулирует ею. Однако на протяжении всей книги десятой его ожидания и прогнозы опровергаются персонажами, которые служат объектами его насмешек, например третьим мужиком, которого Коля счел «дураком» и «олухом» [Достоевский 1972–1990, 14: 477]. И пусть этот крестьянин навеселе, но его простые ответы дестабилизируют автономность Коли. Лукавые реплики мужика подчеркивают, что реальность — это божественный дар и что все призваны разделить этот дар, не соперничая друг с другом. Их комическая встреча приобретает характер притчи:

— Эй! здравствуй, мужик!

<…>

— Ну, здравствуй, коли не шутишь, — неторопливо проговорил он в ответ.

— А коль шучу? — засмеялся Коля.

— А шутишь, так и шути, Бог с тобой. Ничего, это можно. Это всегда возможно, чтоб пошутить.

— Виноват, брат, пошутил.

— Ну и Бог те прости.

— Ты-то прощаешь ли?

— Оченно прощаю. Ступай.

— Вишь ведь ты, да ты, пожалуй, мужик умный.

— Умней тебя, — неожиданно и по-прежнему важно ответил мужик.

— Вряд ли, — опешил несколько Коля.

— Верно говорю.

— А пожалуй что и так.

— То-то, брат.

— Прощай, мужик.

— Прощай.

— Мужики бывают разные, — заметил Коля Смурову после некоторого молчания. — Почем же я знал, что нарвусь на умника. Я всегда готов признать ум в народе [Достоевский 1972–1990, 14: 477].

Конечно же, этот рассудительный крестьянин «распознает» и озвучивает истину. Испытывая смущение перед Смуровым, который младше его, Коля пытается оправдаться, хвастаясь своей справедливостью и готовностью отдать должное тем мужикам, которые этого заслуживают. От его сентенциозного утверждения отдает ракитинским редуктивным «реализмом», который навешивает ярлыки на людей в соответствии с биологическими законами или бинарными социологическими категориями: «умные» и «неумные» мужики. Редуктивный реализм отрицает сложную реальность личности; инкарнационный реализм привержен реальному пониманию личности и ответственно реагирует на нее[292].