Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

В своем ответе Алеша проявляет рассудительность хорошего исповедника. Он жалеет, что не разыскал Колю раньше и тем самым не избавил Илюшу от чувства вины за то, что тот «Жучку <…> убил»: «И если бы только достали теперь эту Жучку и показали, что она не умерла, а живая, то, кажется, он [Илюша] бы воскрес от радости» [Достоевский 1972–1990, 14: 482]. Но, как и Иван перед визитом черта, Коля медлит. Он упустил возможность принести исцеление и правду больному мальчику, потому что жаждал быть в центре внимания, хотел выкинуть «фортель», устроить «театральное представление» [Достоевский 1972–1990, 14: 484], «как бы на сцене, и чтобы все глядели и хвалили» [Достоевский 1972–1990, 14: 54]. Любовь, которую он питает, является мечтательной, а не потаенной деятельной любовью. И поэтому он ждет. «Ожидание» оказывается палкой о двух концах: то, что Иван откладывает визит к прокурору, и то, что Коля откладывает встречу с Илюшей, имеет разрушительные последствия. Алеша, напротив, научился искусству конструктивного ожидания, тактичного промедления, соответствующего контурам реальности. Ранее он ждал Ивана, и со временем «брат сам первый шагнул к нему шаг» [Достоевский 1972–1990, 14: 132], чего ему давно хотелось; когда Дмитрий нуждался в нем, он отложил свои дела и «решился ждать» [Достоевский 1972–1990, 14: 98]. В последующие недели Алеша медленно, спокойно и терпеливо сводит мальчиков с Илюшей, так, что они едва ли осознают роль, которая принадлежит Алеше в этом процессе:

Несколько мальчиков сидели в этот раз у Илюши, и хоть все они готовы были, как и Смуров, отрицать, что помирил и свел их с Илюшей Алеша, но это было так. Всё искусство его в этом случае состояло в том, что свел он их с Илюшей, одного за другим, без «телячьих нежностей», а совсем как бы не нарочно и нечаянно. Илюше же это принесло огромное облегчение в его страданиях [Достоевский 1972–1990, 14: 484–485].

Благоразумие подразумевает способность чувствовать ситуацию, импровизировать по ходу дела. Театрализованный приход сразу множества посетителей оказался бы не по силам Илюше. Не то чтобы «театр» как таковой был бы вреден — он тоже бывает разным. Как Алеша объясняет «пристально» смотрящему на него Коле, «игра в войну у молодых людей, в рекреационное время, или там в разбойники — это ведь тоже зарождающееся искусство» [Достоевский 1972–1990, 14: 483]. В своем Письме пятнадцатом Шиллер утверждает, что «из всех состояний человека именно игра и только игра делает его совершенным и сразу раскрывает его двойственную природу» [Шиллер 1957: 301]. Действительно, как показывает Карла Арнелл [Arnell 2017], в книге десятой игра оказывает терапевтическое воздействие. Алеша прибегает к «искусству», постепенно сближая мальчиков с Колей, потому что, подобно играющим детям, он импровизирует и «[сам] актер». [Достоевский 1972–1990, 14: 483].

По сути, Алеша участвует в этой «теодраме». Каким бы потешным ни был этот театр, ставки в этой игре — жизнь и смерть. В контексте романа «воскресение» Илюши, на которое надеялся Алеша, может быть воспринято в свете воскресшего Христа; опыт Илюши участвует в этой инкарнационной реальности. Даже смерть Илюши, какой бы душераздирающей она ни была, будет представлена в свете искупительных страданий, смерти и воскресения Христа, что со всей полнотой проявляется в финале романа, в речи у камня.