Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

В главе «У Илюшиной постельки» Алеша осознает, что на самом деле Коля откладывал посещение больного мальчика только для того, чтобы сохранить свою личную, гностическую тайну, чтобы на глазах у всех и под всеобщие аплодисменты совершить псевдовоскрешение Жучки. В редкий для него момент высказывания критической оценки[300] Алеша строго отчитывает Колю. Его упрек напоминает упрек Зосимы женщине, которая хотела использовать обращение к Богу в качестве магии, чтобы получить весточку от сына [Достоевский 1972–1990, 14: 492]. Как и у Инквизитора, «тайна» Коли является «мистификацией», его чудо — фокус, а его авторитет — высокомерное тиранство. По правде говоря, Коля пытается помочь другому страдающему человеку. Разумеется, Инквизитор утверждает, что его поступки также продиктованы любовью [Достоевский 1972–1990, 14: 236]. Коля хочет «помочь», но так, чтобы самому оказаться в центре внимания, и тем самым причиняет боль тому, кому стремится помочь. Сидя рядом с Илюшей, Коля на мгновение проявляет свои лучшие стороны: «Коля вдруг поднял руку и провел для чего-то своею ладонью по волосам Илюши» [Достоевский 1972–1990, 14: 488]. Когда рассказчик употребляет «что-то» или «кто-то» в функции подлежащего, он, как правило, обозначает этими словами благой порыв, сонаправленный божественной благодати, или божественную благодать, соединенную с человеческой свободой[301]. Также отметим, что рассказчик делает упор на реальном: Коля «изо всех сил старался побороть в себе чувство, чтобы не заплакать как „маленький“» [Достоевский 1972–1990, 14: 488].

Однако, чувствуя свою уязвимость, Коля вновь входит в роль Инквизитора, садистски порицая Илюшу и отвергая благоразумную попытку вмешательства со стороны Алеши. Снегирев спрашивает: «С Алексеем Федоровичем изволили прибыть-с?» Ответ Коли жесток:

— Нет… я с Перезвоном… У меня такая собака теперь, Перезвон. Славянское имя. Там ждет… свистну, и влетит. Я тоже с собакой, — оборотился он вдруг к Илюше, — помнишь, старик, Жучку?

Личико Илюшечки перекосилось. Он страдальчески посмотрел на Колю. Алеша, стоявший у дверей, нахмурился и кивнул было Коле украдкой, чтобы тот не заговаривал про Жучку, но тот не заметил или не захотел заметить.

— Где же… Жучка? — надорванным голоском спросил Илюша.

— Ну, брат, твоя Жучка — фью! Пропала твоя Жучка!

Илюша смолчал, но пристально-пристально посмотрел еще раз на Колю. Алеша, поймав взгляд Коли, изо всех сил опять закивал ему, но тот снова отвел глаза, сделав вид, что и теперь не заметил.

— Забежала куда-нибудь и пропала. Как не пропасть после такой закуски, — безжалостно резал Коля, а между тем сам как будто стал от чего-то задыхаться. — У меня зато Перезвон… Славянское имя… Я к тебе привел… [Достоевский 1972–1990, 14: 490].

Коля мог бы убить того, кому пришел помочь. То, как он «задыхается» в муках своеволия, заставляет вспомнить, как надрывно «задыхалась» Катерина, заявляя о своей преданности Дмитрию и при этом сознательно игнорируя Алешу [Достоевский 1972–1990, 14: 172]. Психологическое состояние Коли в момент, когда он «безжалостно» произносит эти слова, напоминает «бред» Ивана [Достоевский 1972–1990, 14: 222], когда тот терзал Алешу, рассказывая ему о детях, ставших жертвами садистов. Коля намерен поступать по-своему. Он отказывается просто принимать дар любви и дарить ее другим. Из-за этого он теряет ощущение целостности своего я. Своеволие Коли порождает своевольную реакцию младшего мальчика: «„Не надо, не надо!“ — с горестным надрывом в голосе воскликнул Илюша» [Достоевский 1972–1990, 14: 490]. Коля настаивает на своем, заявляя, что он «нарочно привел» [Достоевский 1972–1990, 14:

490] собаку: это повторяющееся выражение разоблачает преднамеренное желание Коли разбередить рану. Чтобы сделать свой театральный «сюрприз» максимально эффектным, Коля готов причинить боль Илюше[302].