Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

Глава «Бесенок» может быть прочитана как часть повествовательного диптиха, составляемого ею с книгой десятой. Обе его части посвящены сложным подросткам, каждому из которых около 14 лет. В обеих содержатся аллюзии к иудаизму, пусть и в сильно различающихся регистрах. В «Илюше» Достоевский благоговейно цитирует еврейскую Библию. Душераздирающие отголоски Книги Иова и 136-го псалма свидетельствуют об уважении автора к иудаистской традиции, с которой он познакомился в детстве, всю жизнь читая Писание и благодаря православной литургической традиции. В зрелом возрасте среди многочисленных корреспондентов и уважаемых собеседников Достоевского были представители еврейской интеллигенции. Однако разговор Алеши с Лизой более мучителен, чем беседа с Колей, и — в определенный момент — омрачен антисемитизмом, которым обезображена большая часть нехудожественных произведений Достоевского. Лиза спрашивает: «Алеша, правда ли, что жиды на Пасху детей крадут и режут?» Алеша отвечает: «Не знаю» [Достоевский 1972–1990, 15: 24]. Сердце читателя замирает. Неужели самый убедительный христоподобный персонаж Достоевского не мог пресечь и исправить антисемитизм Лизы, как это сделал бы любой ответственный духовный наставник в наши дни, когда в нашем сознании живет память о Холокосте? Не анахронизм ли — ожидать большего от Достоевского, писавшего в исторический период, отмеченный антисемитизмом? Возможно. Однако эта сцена должна быть прочитана в контексте омерзительных антисемитских высказываний Достоевского в «Дневнике писателя» и письмах. Джеймс Скэнлан приводит доказательства антисемитизма Достоевского и убедительно демонстрирует, что он явился зеркальным отражением русского национализма писателя[319]. Разумеется, предубеждения Достоевского распространяются и на иные христианские конфессии: русское православие представлялось ему единственным течением христианства, которому надлежит следовать, превосходящим как авторитарный католицизм, так и еретический протестантизм. И хотя Достоевский признает, что евреи, во многом как и русские, стали жертвами, он видит в них противоположность русским в их отрицании Христа. Отсюда упоминания Достоевским о «жидах» и содержащиеся в его письмах отзывы о евреях как о людях эгоистичных, завистливых и скрытных. Именно об это я больше всего спотыкался, читая Достоевского, и подозреваю, что не я один.

Однако что было бы, если бы Достоевский дожил до Холокоста и лично удостоверился, к чему привели подобные дьявольские предрассудки? Служа источником духовной подпитки, «Братья Карамазовы» вдохновляют меня представить себе раскаяние русского писателя, его публичное покаяние за грех, который осквернил его жизнь, и даже — этим крохотным эпизодом — роман, который представляет собой его самое убедительное художественное выражение ортодоксального, вселенского христианского мировоззрения. Мне хочется думать, что христианская вера Достоевского дала бы ему мужество отречься от грехов антисемитизма и шовинистического национализма. Учитывая инкарнационный реализм, лежащий в основе «Братьев Карамазовых», хочется верить, что Достоевский проявил бы то мужество, которого так не хватило Мартину Хайдеггеру. Даже в годы, последовавшие за Холокостом, Хайдеггер никогда не каялся публично в своей поддержке нацистского режима. Возможно, отчасти причина этого кроется в том, что его мировоззрение — и характер — формировались под влиянием романтической поэзии. Возможно, инкарнационное, нарративное мировосприятие Достоевского сделало бы его более склонным к метанойе, если бы он стал свидетелем событий XX века[320]. В период Шоа^{17} Эммануэль Левинас лишился большей части родных, но его этическая философия во многом построена на постоянно повторяемой Зосимой мысли о том, что каждый из нас виновен за всех. Безусловно, история католической церкви, к которой я принадлежу, также запятнана антисемитизмом, проявлявшимся до, в течение и после того периода, когда творил Достоевский. Однако я рад, что в 1965 году Второй Ватиканский собор принял декларацию «Nostra aetate», объясняющую греховность антисемитизма, а затем последовали другие заявления по этой теме, включая публичное извинение за прошлые ошибки церкви, принесенное в 1998 году папой Иоанном Павлом II.