Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

— А я вдруг перекрещусь, и они все назад, боятся, только не уходят совсем, а у дверей стоят и по углам, ждут. И вдруг мне ужасно захочется вслух начать Бога бранить, вот и начну бранить, а они-то вдруг опять толпой ко мне, так и обрадуются, вот уж и хватают меня опять, а я вдруг опять перекрещусь — а они все назад. Ужасно весело, дух замирает [Достоевский 1972–1990, 15: 23].

Лиза отвергает любящий источник ее существования. Это следует из вопроса, который она задает Алеше; Лиза знает, что совершает «самый большой грех» [Достоевский 1972–1990, 15: 22], грех уныния, грех против Святого Духа (Мф. 12:31–32). Она своенравно предпочитает саморазрушение — «виселицу», избранную и Смердяковым, и Кирилловым («Бесы»), и Свидригайловым («Преступление и наказание»). Она грозится совершить самоубийство [Достоевский 1972–1990, 15: 25]. В своем «сне» — о котором Алеша говорит, что тоже видел его [Достоевский 1972–1990, 15: 23], — Лиза цепляется за крест, но обращается с ним как с волшебной палочкой, сначала привлекая к себе чертей, а затем осеняя себя крестом, чтобы заставить их отступить. Она упорно потворствует собственной внутренней раздвоенности. Подобно Ивану и Коле, она желает отвергнуть Алешу, чтобы оправдать ей самой ненавистный резкий и злой ответ: «А вы таки меня презираете!» [Достоевский 1972–1990, 15: 22][322]. Из чувства противоречия она стремится разрушить те отношения, которые ей дороже всего.

Впрочем, в итоге она признает, что нуждается в христоподобном Алеше и в той благодати, посредником которой он выступает: собравшись произнести очередное богохульство, она обращается к нему и просит спасти ее: «…вскочила она вдруг с кушетки, бросилась к нему и крепко обхватила его руками. „Спасите меня“, — почти простонала она» [Достоевский 1972–1990, 15: 25]. Домысливая возможное развитие событий в этом романе с открытым концом, я предвижу, что Лиза по-прежнему будет нуждаться в Алеше как в духовном наставнике. Но не как в супруге. Их последние объятия предполагают скорее отношения подопечной и духовного руководителя, а не супружескую близость. Как и в случае с Колей, Алеша оказывается более успешным наставником Лизы, чем кто бы то ни было.

Как и исповедь Ивана в суде, их свидание завершается крушением надежд. После заявления о том, что она больше не хочет жить и ей «все гадко», Лиза судорожно хватается за луковку: «„Алеша, зачем вы меня совсем, совсем не любите!“ — закончила она в исступлении» [Достоевский 1972–1990, 15: 25]. Алеша выслушал ее без осуждения. Когда она спрашивает: «Что сделают на том свете за самый большой грех?» — Алеша отвечает прямо и четко: «Бог осудит» [Достоевский 1972–1990, 15: 22]. Он не говорит: «Бог накажет». Напротив, подобно Зосиме, Алеша подтверждает, что Бог никого не «отвергает», но взывает ко всем, даже к тем, кто в аду [Достоевский 1972–1990, 14: 293]. Однако в то же время Алеша четко дает понять, что Бог не снимет с нее ответственности и не избавит ее от свободы. На протяжении всей беседы Алеша напоминает Лизе о ее свободе, помогая ей понять, что она сама запирает свою адскую тюрьму изнутри[323]. Она может поступить иначе.