Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

Однако в Алешиной оценке Снегирева презрительность отсутствует. Он признает свою человеческую общность со Снегиревым, признает, что тот «такой же», и понимает, что как отец он обладает «душой <…> очень деликатной» [Достоевский 1972–1990, 14: 197]. Присущий Алеше благодатный «избыток видения и понимания» [Бахтин 1986: 343] (курсив Бахтина) позволяет ему оценить сложность положения, в котором оказался Снегирев[193]. С благоразумной прозорливостью он определяет наилучшее средство достижения цели — помощи Снегиреву и его семье. Понимание ситуации у него «обусловлено реальностью» [Pieper 1989: 165], отсюда и его планы.

Алеша сообщает Лизе о наставлении, данном ему Зосимой: «…за людьми сплошь надо как за детьми ходить, а за иными как за больными в больницах» [Достоевский 1972–1990, 14: 197][194]. Кроется ли в этих словах Зосимы снисходительная жалость, которая может обернуться презрением? Разве Великий инквизитор, сожалея о слабости человечества, не выражает одновременно презрения к людям, «устроенным лишь в насмешку» [Достоевский 1972–1990, 14: 238]? На самом деле, разительное отличие проявляется тогда, когда мы рассматриваем, как Зосима помогает людям с психологическими проблемами и как Алеша наставляет детей и заботится о больных [Достоевский 1972–1990, 15: 86]. Советы Зосимы продиктованы любовью, а не снисходительностью и не желанием манипулировать людьми. Алеша хорошо помнит слова наставника и следует им на практике.

Между тем Лиза также помогает Алеше преодолеть чрезмерную зависимость от Зосимы и отождествления себя с ним: «Если бы вы знали, если бы вы знали, Lise, как я связан, как я спаян душевно с этим человеком! И вот я останусь один… Я к вам приду, Lise… Впредь будем вместе…» [Достоевский 1972–1990, 14: 201]. По крайней мере в этом разговоре он обретает в Лизе доверенное лицо, которому можно признаться даже в своих религиозных сомнениях [Достоевский 1972–1990, 14: 201]. Затем, когда они с Лизой дважды целуются, когда их руки соприкасаются, Алеша начинает поддаваться телесности и сексуальному влечению. В отличие от Мышкина, он способен посвятить себя одному человеку. Он «твердо заявил» матери Лизы о серьезности своих намерений и готовности ждать «года полтора» — предположительно до тех пор, пока девушке не исполнится 16 лет [Достоевский 1972–1990, 14: 202]. Однако не прошло и трех месяцев, как все изменилось. Из их следующего разговора читатель узнает, что Лиза разорвала их помолвку, которая, скорее всего, так и останется расторгнутой. Я рассмотрю эту сцену в главе седьмой, а пока замечу, что при всем своем неразумии Хохлакова права, считая перспективы брака Алеши и Лизы сомнительными [Достоевский 1972–1990, 14: 202]. Несмотря на свой эгоцентризм, она хорошо понимает некоторые вещи, например надрыв Катерины, случившийся в тот же день ранее.

Алеша покидает дом Лизы с обновленным чувством приверженности своему служению: «Было уже не рано, был час третий пополудни. Всем существом своим Алеша стремился в монастырь к своему „великому“ умирающему, но потребность видеть брата Дмитрия пересилила все» [Достоевский 1972–1990, 14: 202–203]. Однако в трактире «Столичный город», куда его направил Смердяков, он обнаруживает не Митю, но Ивана. Как и накануне, он меняет свои планы, чтобы побыть с братом. Он умеряет надрыв Ивана. Под конец своего бунта против Божьего творения и отвержения Христа Иван предлагает Алеше отвернуться от него: «…ты от меня отречешься, да, да?» В ответ Алеша молча целует его, и этот жест деятельной любви является подражанием тому поступку, который в воображении Ивана совершил Христос. В ответ Иван заговорил «твердым» голосом любви [Достоевский 1972–1990, 14: 240]. Как и благословение Зосимы, посеянные Алешей семена любви остаются с Иваном. Здесь я кратко расскажу о том, как прошла встреча братьев, и вернусь к ней в главе шестой, посвященной Ивану.