Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

…скажи? Неужели мы не любили человечества, столь смиренно сознав его бессилие, с любовию облегчив его ношу и разрешив слабосильной природе его хотя бы и грех, но с нашего позволения? К чему же теперь пришел нам мешать? И что ты молча и проникновенно глядишь на меня кроткими глазами своими? Рассердись, я не хочу любви твоей, потому что сам не люблю тебя. И что мне скрывать от тебя?

Или я не знаю, с кем говорю? То, что имею сказать тебе, всё тебе уже известно, я читаю это в глазах твоих [Достоевский 1972–1990, 14: 234].

Инквизитор отвергает безмолвно предложенную ему любовь Христа и в конце своей речи провозглашает: «Завтра сожгу тебя. Dixi» [Достоевский 1972–1990, 14: 237]. Однако, по словам Ивана — и здесь мы чувствуем, как проявляется его способность художника-полифониста, — Инквизитор не сомневается ни в своем нигилизме, ни в вынесенном им смертном приговоре. Михаил смотрел на Зосиму и с тоской ждал, что скажет молчаливый, авторитетный другой. Возможно, сам Инквизитор страдает под страшным бременем совести. Возможно, он стремится убежать от мук собственной свободы и найти утешение в авторитете Христа — даже если это «утешение» будет скорее маниакальным бунтом против всего «горького, страшного» [Достоевский 1972–1990, 14: 239], что может сказать Христос.

Христос предлагает любовь и уважение к свободе, те дары, которые гневно отвергает Инквизитор. Суровое милосердие Христа пронзает его, словно мечом. Христос отказывается от какой бы то ни было власти, позволяющей навязывать свою волю, в том числе от власти слова; он также молчит во время суда, как это особенно показано в синоптических Евангелиях^{34} (см. о молчании Христа перед первосвященниками в Мф. 26:63 и Мк. 14:61 и перед Пилатом в Мф. 27:14 и Мк. 15:4). «Он истязуем был, но страдал добровольно и не открывал уст Своих; как овца, веден был Он на заклание, и как агнец пред стригущим его безгласен, так Он не отверзал уст Своих» (Ис. 53:7). Христос молча, кротко подходит к инквизитору и целует его, и поцелуй пронзает того, кому он предназначен:

— …когда инквизитор умолк, то некоторое время ждет, что пленник его ему ответит. Ему тяжело его молчание. Он видел, как узник всё время слушал его проникновенно и тихо, смотря ему прямо в глаза и, видимо, не желая ничего возражать. Старику хотелось бы, чтобы тот сказал ему что-нибудь, хотя бы и горькое, страшное. Но он вдруг молча приближается к старику и тихо целует его в его бескровные девяностолетние уста. Вот и весь ответ. Старик вздрагивает. Что-то шевельнулось в концах губ его; он идет к двери, отворяет ее и говорит ему: «Ступай и не приходи более… не приходи вовсе… никогда, никогда!» И выпускает его на «темные стогна града». Пленник уходит.

— А старик?

— Поцелуй горит на его сердце, но старик остается в прежней идее [Достоевский 1972–1990, 14: 239].