Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

Опираясь на «Mysterium Paschale» («Пасхальную тайну») фон Бальтазара, Якоб Фризенхан пытается преодолеть «радикальный разрыв» между богословием и пастырским наставлением и представить более ортодоксальное понимание невинных страданий: «Крест Иисуса Христа — это высшее историческое выражение триединой природы Бога, поэтому, соединяя наши страдания с Крестом, мы тем самым участвуем во внутренней жизни Бога» [Friesenhahn 2016: 2][198]. В инкарнационном реализме Достоевского дети действительно изображаются как «участвующие во внутренней жизни Бога»: страдающий Илюша, к которому я вернусь в главе седьмой, представляется как образ Христа. Однако тезис Зосимы остается императивом. Инкарнационный реализм стремится к справедливости и защите невинных, даже если он рассматривает их страдания как сопричастность к кенотической любви Бога.

Более того, Алеша представляет альтернативу «неевклидовой» гармонии Ивана, решительно направляя внимание брата на личность Христа, «существа», которое «может всё простить, всех и вся и за всё» (курсив Достоевского. — П. К.), потому что «само отдало неповинную кровь свою за всех и за всё. <…> …а на нем-то и созиждается здание» [Достоевский 1972–1990, 14: 224]. Алеша откликается на искупительный подвиг Христа благодарностью и пастырским участием к страданиям других. Он тоже служит примером человеческого призвания участвовать в искупительных страданиях Христа, принимая на себя ответственность «за всех» посредством практики деятельной любви.

Иван ожидал, что Алеша сошлется на Христа: «…обыкновенно в спорах все ваши его выставляют прежде всего» [Достоевский 1972–1990, 14: 224]. Он отвечает на это поэмой «Великий инквизитор». По поводу одной этой главы написано множество томов, но я скажу о ней кратко. Инквизитор (и стоящий за ним Иван) обвиняет молчащего и внимающего ему Христа в том, что тот наложил на людей невыносимо тяжелое ярмо, даровав им «такое страшное бремя, как свобода выбора» [Достоевский 1972–1990, 14: 232]. Здесь Иван возвращается к сформулированному им в начале «Бунта» положению, согласно которому человеческие существа неспособны любить так, как Христос: «…он был Бог. Но мы-то не боги» [Достоевский 1972–1990, 14: 216]. (Отметим, что Иван упоминает о Христе в прошедшем времени; для Зосимы и Алеши Христос, о котором они говорят, — воскресший, живой, и они говорят о нем в настоящем времени [Достоевский 1972–1990, 14: 327].) Для Ивана любовь Христа — недостижимый для людей идеал [Достоевский 1972–1990, 14: 216]; Инквизитор подчеркивает, что свобода Христа, наиболее полно проявившаяся в Его отказе от трех дьявольских искушений, является образцом, лежащим за пределами возможностей большинства смертных:

Есть три силы, единственные три силы на земле, могущие навеки победить и пленить совесть этих слабосильных бунтовщиков, для их счастия, — эти силы: чудо, тайна и авторитет. Ты отверг и то, и другое, и третье и сам подал пример тому. <…> О, конечно, ты поступил тут гордо и великолепно, как Бог, но люди-то, но слабое бунтующее племя это — они-то боги ли? [Достоевский 1972–1990, 14: 232–233].

Великий инквизитор и его воинство «исправляют» деяние Христа. Из мнимой «любви» к человечеству они создают теократию, основанную на «чуде, тайне и авторитете. И люди обрадовались, что их вновь повели как стадо и что с сердец их снят наконец столь страшный дар, принесший им столько муки» [Достоевский 1972–1990, 14: 234] (курсив Достоевского). Однако своей ложью о рае инквизитор демонстрирует не любовь, а презрение к человечеству. Как отмечает Роджер Кокс, он предлагает людям только «магию, мистификацию и тиранию» [Cox 1969: 210].

«Косвенный», «художественный» ответ, который Достоевский дает Ивану, уже присутствует в образе молчащего Христа, созданного этим персонажем, Иваном-автором. Однако как мы должны интерпретировать то, что Христос молчит, не отвечая Инквизитору? Означает ли его молчание отказ помогать человеку, нуждающемуся в помощи? Является ли оно проявлением жестокости? Или же его поцелуй является знаком «покорности», как утверждал Д. Г. Лоуренс [Lawrence 2005: 128]? Я трактую молчание Христа — и его безмолвный поцелуй — как свидетельство любви, его уважения к свободе и личности Инквизитора. В начале своего монолога Инквизитор приказывает Христу молчать: «Не отвечай, молчи» [Достоевский 1972–1990, 14: 228]. Христос выполняет его требование, каким бы волюнтаристским оно ни было. В дальнейшем Инквизитор колеблется и настаивает на том, чтобы Христос отвечал ему: