Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

Своим повторяющимся «да?» Иван демонстрирует желание быть отвергнутым человеком, которого он любит больше всех на свете и который больше всех любит его. В этом навязчивом «да?» читатель слышит чуть ли не скрежет зубовный. Однако когда Иван выбирает ад, Алеша, подобно Христу, предлагает ему любовь. Он воспринимает Ивана как свободную личность и предпочитает не навязывать ему свои возражения. Его контраргумент — это поцелуй, заимствованный из фантазии того, кого он целует. Алеша лишает себя малейшего желания власти, «чтобы впустить в самоё себя человека, которого она видит таким, каков он есть, по всей истине» [Вейль 2017: 334]. И если внимание, как утверждает Вейль, есть «чудо», то Алеша совершает маленькое, но действенное чудо. Его внимание заставляет Ивана сделать маленький шаг в сторону метанойи. Он сажает семя, которое в конечном итоге может принести плоды — или, по крайней мере, дать ростки в последней с участием Ивана сцене в зале суда. Как и тогда, когда он получил благословение Зосимы, Иван на мгновение обретает свой собственный «твердый» голос.

Они вышли, но остановились у крыльца трактира.

— Вот что, Алеша, — проговорил Иван твердым голосом, — если в самом деле хватит меня на клейкие листочки, то любить их буду, лишь тебя вспоминая. Довольно мне того, что ты тут где-то есть, и жить еще не расхочу. Довольно этого тебе? Если хочешь, прими хоть за объяснение в любви. А теперь ты направо, я налево… <…> До свидания, целуй меня еще раз, вот так, и ступай… [Достоевский 1972–1990, 14: 240–241].

После того как Иван произносит: «Довольно тебе этого?» — в его речи вновь проявляется гордыня. Он хочет исцеляющего поцелуя Алеши, но вместе с тем и того, чтобы брат «ступал» прочь. Его приказ «ступать» перекликается с приказом Инквизитора Христу: «Ступай и не приходи более» [Достоевский 1972–1990, 14: 239][202]. С уходом Алеши Иван может продолжать отрицать свою конкретную ответственность перед отцом и старшим братом («„И насчет брата Дмитрия тоже, особенно прошу тебя, даже и не заговаривай со мной никогда больше“, — прибавил он вдруг раздражительно» [Достоевский 1972–1990, 14: 239]). Он направляется к Смердякову, у которого это отрицание примет конкретную форму отъезда в Москву. На ходу Иван покачивается, его «правое плечо, если сзади глядеть, кажется ниже левого» [Достоевский 1972–1990, 14: 241]. Здесь Иван вновь предстает как «потерявшийся во многом» (Исповедь 2.1.1 [Августин 1991: 74]), в нем «то одно берет верх, то другое» (Исповедь 8.8.19 [Августин 1991: 204]). Мы вернемся к Ивану и его сходству с Блаженным Августином в главе шестой.

Деятельная любовь — дело жестокое и устрашающее. К концу разговора с Иваном Алеша потрясен. Если диалог с Лизой укрепил его в решимости служить другим, то складывается впечатление, что совокупный эффект диалога с Иваном подрывает ее. В поисках спасения он снова спешит в монастырь, к Зосиме («Pater Seraphicus, он спасет меня… от него и навеки!» [Достоевский 1972–1990, 14: 241]), прочь от порученного ему служения в миру в качестве инока. Особенно красноречивым представляется следующее его упущение:

Потом он с великим недоумением припоминал несколько раз в своей жизни, как мог он вдруг, после того как расстался с Иваном, так совсем забыть о брате Дмитрии, которого утром, всего только несколько часов назад, положил непременно разыскать и не уходить без того, хотя бы пришлось даже не воротиться на эту ночь в монастырь [Достоевский 1972–1990, 14: 241].

Алеша забывает о Мите. Когда он возвращается, Зосима твердо напоминает ему о его насущной, еще не выполненной задаче: «Поспеши найти [Митю], завтра опять ступай и поспеши, всё оставь и поспеши. Может, еще успеешь что-либо ужасное предупредить» [Достоевский 1972–1990, 14: 258]. Однако на следующий день послушание Алеши («в миру пребудешь как инок») [Достоевский 1972–1990, 14: 259] будет поколеблено его собственным мятежным отступлением от него, после чего он неожиданно утвердится в нем благодаря ироническому повороту событий.

Третий день Алеши: расцвет инкарнационного реализма