Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

Инквизитор отпускает того, кого он приговорил к смерти. Он смятен, переживает внутренний разлад, и его «Ступай» продиктовано то ли великодушным решением даровать свободу, то ли упрямым отказом принимать дары Христа[199]. Его упрямая приверженность «идее» борется с пламенем, вспыхнувшим в его сердце. Здесь вспоминается апостол Фома, который, по словам рассказчика, «уже веровал вполне, в тайнике существа своего, даже еще тогда, когда произносил: „Не поверю, пока не увижу“» [Достоевский 1972–1990, 14: 25]. Теперь в сердце Инквизитора поселилась тайна. Как проницательно отмечает Алеша, в конечном итоге поэма Ивана «есть хвала Иисусу, а не хула» [Достоевский 1972–1990, 14: 237][200]. Литературная фантазия Ивана нарисовала кенотического Христа, который выслушивает тирана-Инквизитора и изменяет его сердце, не произнеся ни единого слова. Изобразив неоднозначную реакцию Инквизитора на молчаливый поцелуй Христа, Иван демонстрирует свое собственное желание обратиться в веру и быть исцеленным воплощенной любовью.

В момент торжественной близости, подобный встрече Христа с апостолом Фомой (Ин. 20) или тому, который описан в поэме Ивана об инквизиторе, Зосима говорит Ивану: «Если [вопрос веры] не может решиться в положительную [сторону], то никогда не решится и в отрицательную, сами знаете это свойство вашего сердца; и в этом вся мука его» [Достоевский 1972–1990, 14: 65]. Иван это знает. Из собственной раздвоенности, из «горнила сомнений»[201] у Ивана — как и у Достоевского в оставшейся части романа — рождается «косвенный» [Достоевский 1972–1990, 30, I: 122] образ искупления. Устами Великого инквизитора Иван озвучивает ту сторону своего я, которая отрицает веру. Однако он признает, что может измениться. В начале беседы Иван выразил свое положительное отношение к ней: «Я с тобой хочу сойтись, Алеша, потому что у меня нет друзей, попробовать хочу. Ну, представь же себе, может быть, и я принимаю Бога…» [Достоевский 1972–1990, 14: 213]. И он делает еще более сердечное, более смиренное признание: «Братишка ты мой, не тебя я хочу развратить и сдвинуть с твоего устоя, я, может быть, себя хотел бы исцелить тобою» [Достоевский 1972–1990, 14: 215]. Вместе с тем Иван горд и сопротивляется полному принятию «положительного» решения. Он придерживается своей идеи, хотя и отрицает адские последствия этой приверженности: «Да ведь это же вздор, Алеша, ведь это только бестолковая поэма бестолкового студента…» [Достоевский 1972–1990, 14: 239]. Как отметил Зосима, «мученик любит иногда забавляться своим отчаянием, как бы тоже от отчаяния» [Достоевский 1972–1990, 14: 65]. Однако у Ивана сохраняется способность надеяться.

В конце «Великого инквизитора» образ Алеши предстает как зеркальное отражение Иванова Христа, и в этом «косвенном», «художественном» ответе Достоевский сеет еще одно семя. Алеша «очень слушает» [Достоевский 1972–1990, 14: 224]. Иван утверждает: «…другой никогда ведь не может узнать, до какой степени я страдаю, потому что он другой, а не я» [Достоевский 1972–1990, 14: 216], но Алеша — подобно Христу, понявшему страдания Инквизитора, — сочувствует страданиям Ивана, понимая тот «ад», в котором очутился его взбунтовавшийся брат. Мы слышим, как сочувствие Алеши выражается в его «горестных», «с чрезвычайною скорбью» задаваемых вопросах [Достоевский 1972–1990, 14: 239]. Впрочем, его христоподобное, исполненное любви внимание находит наиболее красноречивое выражение в неподвижности. Когда Иван хмурится и признает логическое, ужасное последствие своих идей — это подобно тому моменту, когда инквизитор признает, что он состоит в союзе с дьяволом — «Алеша молча глядел на него»:

— Да, пожалуй: «всё позволено», если уж слово произнесено. Не отрекаюсь. <…>

— Я, брат, уезжая, думал, что имею на всем свете хоть тебя, — с неожиданным чувством проговорил вдруг Иван, — а теперь вижу, что и в твоем сердце мне нет места, мой милый отшельник. От формулы «всё позволено» я не отрекусь, ну и что же, за это ты от меня отречешься, да, да? Алеша встал, подошел к нему и молча тихо поцеловал его в губы [Достоевский 1972–1990, 14: 240].