Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

Прежде чем перейти к мытарствам Мити, позволю себе несколько слов по поводу соблазна покончить с собой, испытанного им как до, так и после его приезда в Мокрое. Рассказчик предупреждает нас, что дикая поездка Мити, «может», совпала по времени с мистическим опытом, обретенным Алешей в «Кане Галилейской». Во время Митиной поездки «на чистом небе сияли крупные звезды» [Достоевский 1972–1990, 14: 369], те самые, которые видел Алеша, постигая безмолвное единение конечного и бесконечного [Достоевский 1972–1990, 14: 328]. Действительно, одновременные переживания братьев можно считать соположением: для обоих блаженный образ Грушеньки связан с очищенным от греха эросом и надеждой. Ранее в тот вечер Алеша не испытывал вожделения к примостившейся у него на коленях красавице, но «всё же дивился невольно одному новому и странному ощущению», чувству «какого-то необыкновенного, величайшего и чистосердечнейшего к ней любопытства, и всё это уже безо всякой боязни, без малейшего прежнего ужаса…» [Достоевский 1972–1990, 14: 315–316]. Аналогичным образом «все существо» Мити тосковало по Грушеньке, однако он «не ощущал к этому новому человеку, новому сопернику <…>, к этому „офицеру“ ни малейшей ревности» [Достоевский 1972–1990, 14: 369–370]. Как и Алеша в «Луковке», Митя переживает радикальную перестройку ожиданий, радостную перипетию — ведь именно он оказывается «новым человеком» и настоящим возлюбленным, а офицера Грушенька вовсе не любит, потому что она любит Митю; ранее она заявила, что любит Алешу «всею душой», но «по-иному» [Достоевский 1972–1990, 14: 317]. Алеша направляется к Грушеньке с намерением назло Богу принести в жертву свое новое призвание «в миру <…> инока». По этой же причине Митя строит план отдающего эстетством выхода из положения, согласно которому «встретит он завтра первый горячий луч „Феба златокудрого“» [Достоевский 1972–1990, 14: 370] с пулей в мозгу. Однако в дороге, стремясь к Грушеньке, он понимает всю театральную фальшь своего плана: даже совершив самоубийство, «с прежним, со всем стоявшим сзади и мучившим его, все-таки нельзя было рассчитаться» [Достоевский 1972–1990, 14: 370]; в частности, оно не искупило бы его вины за Григория, которого он оставил лежать на земле в луже крови. У него появляется соблазн велеть Андрею остановиться, чтобы дать себе возможность «покончить всё, не дождавшись и рассвета» [Достоевский 1972–1990, 14: 370]. Однако мгновение, наполненное «страшными призраками» предстоящего самоубийства, «пролетело как искорка» [Достоевский 1972–1990, 14: 370], стоило Мите вновь подумать о Грушеньке и захотеть «взглянуть на нее в последний раз» [Достоевский 1972–1990, 14: 369]. Опять-таки, как и в главе «Луковка», несовершенная красота Грушеньки[229] удивительным образом оборачивается милостью Божьей:

И никогда еще не подымалось из груди его столько любви к этой роковой в судьбе его женщине, столько нового, не испытанного им еще никогда чувства, чувства неожиданного даже для него самого, чувства нежного до моления, до исчезновения пред ней. «И исчезну!» — проговорил он вдруг в припадке какого-то истерического восторга [Достоевский 1972–1990, 14: 370].