Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

…будет состоять в том, чтобы он вел себя точно таким образом, как если бы он обращался с равным. Строго во всех отношениях, учитывая малейшие детали в манере разговаривать или держать себя. Ибо какой-нибудь одной мелочи достаточно, чтобы отбросить нижестоящего к состоянию вещества, которое в этом случае является для него как бы естественным, — подобно тому, как малейшее сотрясение превращает в лед воду, которая оставалась в жидком состоянии при температуре ниже нуля [Вейль 2017: 192–193].

Вейль описывает более типичную ситуацию, когда отношение закона к преступнику определяется презрением, которое «есть то, что противоположно вниманию» [Вейль 2017: 206]:

Все, вплоть до мельчайших деталей, вплоть до оттенков голоса, скомбинировано так, чтобы сделать его — как в глазах всех остальных, так и в его собственных глазах — жалкой вещью и отребьем. Жестокость и легкомыслие, слова презрения и насмешки, манера говорить, манера слушать и манера не слушать — все в равной степени идет в дело [Вейль 2017: 206–207].

Презрение к подозреваемому или преступнику унижает его и низводит до «состояния вещества». Внимание никогда не отрицает ответственности преступника или подозреваемого за содеянное, но, напротив, подразумевает, что к нему следует относиться как к личности, а «не как к вещи <…>, стремиться к сохранению у него свободного согласия» [Вейль 2017: 206], и необходимо «добиться от судей и их помощников внимания к обвиняемому и должного уважения к любому человеку, оказавшемуся в их руках…» [Вейль 2017: 208][232]. Концепция «сверхъестественной» справедливости, выдвинутая Вейль, сродни концепции Зосимы, который призывает к еще более радикальному «уважению к обвиняемому»: по утверждению Зосимы, «не может быть на земле судья преступника, прежде чем сам сей судья не познает, что и он такой же точно преступник, как и стоящий пред ним, и что он-то за преступление стоящего пред ним, может, прежде всех и виноват» [Достоевский 1972–1990, 14: 291]. Правосудие, руководствующееся «одним умом своим, но уже без Христа» [Достоевский 1972–1990, 14: 286], не может достигнуть такого уровня единения с подозреваемым или преступником и внимания к нему. Ни Вейль, ни Достоевский (устами Зосимы) не отрекаются ни от разума, ни от справедливости. Справедливость представляется им как преломление любви Христовой, прошедшей сквозь призму.

Сначала складывается впечатление, что Митя готов сотрудничать с теми, кто его допрашивает, но взамен желает «внимания и уважения» с их стороны. Сперва он думает, что его приехали арестовать за то, что он убил Григория: «По-ни-маю!» [Достоевский 1972–1990, 14: 400]. Ему даже в голову не приходит, что его могли заподозрить в убийстве Федора. Когда ему предъявляют такое обвинение, он прямо заявляет о своей невиновности: «Не виновен! Виновен в другой крови, в крови другого старика, но не отца моего» [Достоевский 1972–1990, 14: 413]. Узнав, что на самом деле Григорий жив, он благодарит Бога за «чудо» и трижды осеняет себя крестом. Он помнит, что Григорий заменял ему отца, и заявляет допрашивающим его: «О, как вы возродили, как вы воскресили меня в одно мгновение!..» [Достоевский 1972–1990, 14: 414]. Теперь он хочет помогать следствию, надеясь на его скорое окончание: «…в один миг теперь и покончим» [Достоевский 1972–1990, 14: 414]. На протяжении всего дознания он ожидает, что допрашивающие будут с уважением относиться к его человеческой свободе. Заметив, что его показания тщательно записываются, он сначала удивляется, затем «соглашается» — Вейль делает упор на это слово — и отдает распоряжение: