История Египта c древнейших времен до персидского завоевания

Ни один народ не нуждался никогда так настоятельно в сильном и дельном правителе, как Египет в момент смерти Аменхотепа III. Но ему выпало на долю иметь во главе в это критическое время юного мечтателя, который, несмотря на небывалое величие своих идей, не мог справиться с положением, требовавшим энергичного практика и опытного военачальника, говоря кратко – человека, подобного Тутмосу III. Аменхотеп IV, юный и неопытный сын Аменхотепа III и царицы Тии, был поистине могуч и бесстрашен в известных отношениях, но он совершенно не умел понять реальных нужд своей империи. Взойдя на престол, он сразу столкнулся с очень трудным положением вещей. Конфликт между новыми силами и традицией, как мы видели, ощущался уже его отцом. Ему надлежало направить эти антагонизирующие силы так, чтобы дать возможность определенно проявиться новой и более современной тенденции и в то же время охранять старые идеи в той мере, чтобы предотвратить катастрофу. Эта проблема была под стать опытному государственному человеку, но Аменхотеп IV видел ее главным образом в идейном аспекте. Его мать Тии и жена Нефертити, возможно, азиатского происхождения, и любимый жрец Эйе, муж его кормилицы, составляли его ближайший круг. Тии и Нефертити, вероятно, оказывали на него огромное влияние и принимали значительное участие в правительственных делах или, по меньшей мере, в общественных церемониях, ибо, далеко превосходя в этом отношении своего отца, проявлявшего ту же тенденцию, он постоянно появлялся публично вместе со своей матерью и женой. Его возвышенные и далекие от жизни стремления нашли горячий отклик в этих двух влиятельнейших его советницах. Итак, в то время, когда Египет настоятельно нуждался в твердом искусном администраторе, юный царь находился в тесном единении со жрецом и двумя женщинами, быть может, и одаренными, но абсолютно неспособными показать новому фараону, в чем реально нуждалась его империя. Вместо того чтобы собрать армию, в которой так сильно нуждалась Нахарина, Аменхотеп IV углубился сердцем и душой в идеи того времени, и философствующая теология жрецов имела для него большее значение, чем все провинции Азии. Углубленный в размышления, он постепенно развил идеи и тенденции, сделавшие его самым замечательным из всех фараонов и первой личностью в истории человечества.

Царственное положение Египта оказывало глубокое влияние не только на внешние стороны жизни – на нравы и обычаи народа, на богатое и плодовитое искусство, чреватое новыми красотами, – но и на идеи того времени. Эти идеи были преимущественно теологические, и мы должны резко отделять их от того, что подразумевается в наше время под термином «современные идеи». Еще до завоеваний в Азии жрецы сделали большой прогресс в истолковании богов и достигли ступени, на которой, подобно позднейшим грекам, вносили в мифы известный философский смысл, которого они первоначально, разумеется, не имели. Понимание бога, естественно, подсказывалось его положением или функцией в мифе. Так, Птах, мемфисский бог искусств, внушил своим жрецам обширный ряд вполне конкретных идей, на которые мог опираться мыслитель той эпохи интеллектуальных начинаний, еще не выработавший философской терминологии. Птах был с древнейших времен богом архитекторов и ремесленников, которым он сообщал планы и рисунки архитектурных работ и произведений прикладного искусства. Созерцая этого бога, мемфисский жрец, как ни мало привык его ум к абстракции, отыскал конкретный путь, следуя по которому он постепенно достиг разумной и даже, с некоторыми ограничениями, философской концепции мира. Мастерские мемфисского храма, где под руководством Птаха изготовлялись великолепные статуи, предметы культа и жертвенных приношений, развертываются в целый мир, и владыка их Птах вырастает в верховного мастера мировой мастерской. Подобно тому как сообщает все планы архитекторам и ремесленникам, так теперь делает он то же самое и по отношению ко всем людям, во всех сферах их деятельности. Он становится высшим разумом, и все вещи проистекают из него. Мир и все сущее пребывало как мысль в его разуме, и эта мысль, подобно его планам строений и произведений искусства, нуждалась лишь быть изреченною в слове, чтобы принять конкретную форму воплощенной реальности. И боги, и люди – все произошли из его разума; все, что они делают, есть лишь разум творящего в них Божества. Жрец Птаха выразил это в небольшой поэме, часть которой смутно и неопределенно показывает, как люди эпохи представляли себе мир: