История Египта c древнейших времен до персидского завоевания

Совместное наступление северных морских народов, хотя и задержанное Рамсесом III на сирийской границе, очевидно, вызвало большие волнения среди местных египетских вассалов. Мы не можем определить, заключил ли царь Амореи, как в былые дни хеттского нашествия, союз с вторгавшимися, но только сейчас же вслед за последней ливийской кампанией Рамсес нашел необходимым явиться со своей армией в его страну. Границы и течение кампании лишь смутно намечены в дошедших до нас скудных записях. Фараон взял приступом по меньшей мере пять укрепленных городов, из которых один находился в Аморее; другим, изображенным на рельефах Рамсеса окруженным водой, быть может, являлся Кадеш; третий, стоящий на холме, не может быть отождествлен; остальные же два, из которых один назывался Эрез, защищались хеттами. Рамсес, вероятно, не проникал далеко на хеттскую территорию, хотя ее города, ослабленные нападениями морских народов, быстро отпадали от хеттского царя. Это было последним враждебным столкновением между фараоном и хеттами; обе империи быстро клонились к упадку, и в летописях Египта мы уже никогда более не слышим о хеттах в Сирии. Рамсес помещает в списки покоренных областей города Северной Сирии вплоть до Евфрата, включая все, чем когда-либо владела империя в ее славные дни. Эти списки, однако, в значительной мере скопированы со списков его великих предшественников, и потому мы не можем иметь к ним доверия. Рамсес организовал затем азиатские владения Египта насколько возможно прочно, причем их граница, по всей вероятности, простиралась на север ничуть не дальше, чем при Мернептахе; другими словами, она как раз оканчивалась Аморейским царством по верхнему течению Оронта. Дабы обеспечить незыблемость границы, фараон построил новые крепости всюду, где было нужно, в Сирии и Палестине; в одном из пунктов Сирии он построил также храм Амона, заключавший большое изображение государственного бога, перед которым азиатские царьки должны были заявлять о своей верности фараону, ежегодно принося свою дань к его подножию. Сообщение с Сирией улучшилось благодаря устройству большого колодца в пустыне Аяне, на восток от Дельты, снабжавшего водою станции, основанные там Сети I. Начиная с этого времени только одно возмущение бедуинов в Сеире нарушило мирное течение владычества фараона в Азии.

Влияние египетских ремесел и администрации в Сирии очевидно по одной важной отрасли, а именно теперь тяжеловесные и неудобные глиняные таблицы были постепенно заменены в Сирии удобным папирусом, который финикийские правители стали употреблять для своих записей. Новый рукописный материал доставлялся из факторий Дельты в обмен на финикийские товары. Само собою понятно, что финикийцам было неудобно и даже невозможно вести спешные текущие записи на бумаге пером и чернилами клинописными знаками, совершенно не подходившими для таких рукописных материалов. Поэтому вместе с папирусными листами также и египетские письмена нашли себе путь в Палестину, где ранее X в. до н. э. они сложились в алфавит согласных знаков, быстро затем занесенный к ионийским грекам, а оттуда – в Европу.

Главная функция восточного деспотизма – собирание дани и налогов – производилась с величайшей правильностью. «Я обложил их ежегодным налогом, – говорит Рамсес, – каждый город являлся со своею данью». Усмирение случайных беспорядков в Нубии не нарушало глубокого мира, воцарившегося в империи. Рамсес сам описывает его следующим образом: «Я дал возможность египетской женщине идти с непокрытой головой (букв. «ушами»), куда она хотела, ибо ни один чужой человек и никто (вообще) на пути не посягал на нее. Я сделал так, что пехота и колесницы оставались дома в мое время; шердены и кехеки (наемники) жили в своих городах, растянувшись на спине; они не испытывали страха, ибо не было врага ни из Куша, ни из Сирии. Их луки и их оружие отдыхали, в то время как они чувствовали удовлетворение и жили в радости. Их жены были с ними, их дети – вокруг них; они не оглядывались назад, но в их сердцах была уверенность, ибо я находился с ними как их защита и охрана. Я поддерживал жизнь всей страны, будь то чужестранцев, простого народа, граждан, мужчин или женщин. Я освободил человека от несчастий, я дал ему дыхание. Я спас его от угнетателя более многочисленного, чем он. Я дал каждому человеку безопасность в их городах; других я сохранял живыми в палате прошений. Я заселил страну там, где она лежала пустынной. Страна была вполне удовлетворена в мое царствование».