История любовных побед от Античности до наших дней

Мужчины с не меньшим рвением культивируют новый имидж — внешность живого мертвеца. Так юный Лист с его ореолом одиночества, сопровождаемый к тому же молвой, будто он готовится стать священником, соблазняет графиню д’Агу. «Высокого роста, исключительно хрупкий, с бледным лицом и большими зелеными, как морская глубь, глазами, где мелькали стремительные вспышки, будто луч, в котором загорается волна, черты страдальческие и исполненные мощи, выражение отрешенное, тревожное, словно у привидения, когда раздается бой часов, возвещая, что пора вернуться в царство теней». Таким она увидела его на концерте. Как друг дома, он озадачивал ее то мрачной и злой миной, то сардоническими замечаниями, то внезапными трогательными порывами. Однажды от язвительных слов молодого пианиста на глаза графини навернулись слезы. Прекрасный повод для признания, романтичнее не придумаешь. «Внезапно упав к моим ногам, обняв мои колени, он голосом, которого я и поныне не могу забыть, стал умолять о прощении, устремив на меня глубокий, страдальческий взор. Это прощение, дарованное в жарком объятии, было взрывом любви, признанием, взаимной клятвой любить друг друга, любить безраздельно, без меры и конца, на этой земле и на небесах, в вечности!..» «Робость и опасение показаться смешным вынуждали его к сарказ-мам, которыми он сдерживал свою страсть, вдруг вырвавшуюся наружу, едва он дал себе волю». В предвидении мучительного первого шага держать свою страсть в узде, пока она не станет неодолимой, — это способ придать отваги самому робкому влюбленному.

ЦИНИЗМ И РОМАНТИЗМ

Бояться слишком возвышенных притязаний значит отступать перед необходимостью большой траты сил. Экзальтированный человек искусства — фигура романтическая, но к ней понятие романтизма не сводится. Робкий влюбленный по большей части буржуа, человек солидный, к любви относящийся не столько со страстью, сколько опасливо или цинично. Не желая иметь ничего общего с аристократическим легкомыслием, новые финансовые и коммерческие элиты предпочитали серьезные разговоры салонному острословию, благо последнему их никто не научил. Эти люди утратили искусство болтать с женщинами. По крайней мере, они сетовали на это. Любовь и галантность исчезли во Франции; «женщины стали для мужчин всего лишь чем-то вроде антракта в ряду прочих удовольствий — поводом чуть помедлить между верховой прогулкой по лесу и ужином в парижском кафе», — писала Стефани де Лонгвиль. В лучшем случае за ними еще могли приударить, как положено, какие-нибудь обломки старого режима: престарелые дядюшки выступали в роли первых любовников, в то время как их племянники «кроме политики и геометрии, и поговорить ни о чем не умели».

Молодые люди и сами предпочитали оставаться в своей компании. «Несомненно одно, что во всех салонах Парижа — неслыханная вещь! — мужчины и женщины разделились на две группы и — одни в белом, как невесты, а другие в черном, как сироты, — смотрели друг на друга испытующим взглядом», — пишет в «Исповеди сына века» Альфред де Мюссе. Все страсти обращены преимущественно к политике. Мишле опасается, что скоро это будут уже не два пола, а два племени. «Наполеоновская система воспитания, — напоминает Пьер Моро, — при которой обучение мальчиков и девочек происходит в разных направлениях, подготавливает почву для будущих раздоров и неизбежных недоразумений. Она вынуждает два пола жить в двух мирах, не знающих друг друга».

Эти «добрачные мужские кружки», где парни варятся в собственном соку, спорят и курят, сложились поначалу в городах: всякого рода клубы, объединения, научные общества приохотили их к мужским застольям, характерным для той эпохи. Жизнь в коллеже, потом в конторе выработала у мужчин привычку обходиться без женского общества. Затем благодаря появлению велосипеда, сократившего расстояния, та же эволюция коснется сельской местности: молодые люди оставили обычай предпраздничных бдений ради вечеров в кабаре. Религиозные братства, рекрутские наборы, так называемые «похороны холостой жизни» тоже внесут свой вклад в становление замкнутых мужских сообществ.

Этим общественным разломом объясняется особый успех, которым стали пользоваться руководства по обольщению. Молодые люди, отрешенные от традиций галантности, должны были всему учиться заново с тех пор, как приобрели «эту фламандскую манеру вместо угождения нашим красавицам пускать им в лицо клубы дыма, не умея поговорить с ними ни о чем, кроме охоты и лошадей», — замечает автор «Искусства ухаживания». Девицы из хороших семей со своей стороны, по-видимому, были еще менее готовы к общению с молодыми людьми. Оно могло происходить исключительно на публике и под бдительным присмотром компаньонки. Разговоры — только под контролем, письма попадали в руки девушки не раньше, чем их прочитывали старшие… Этой молодежи позволяли перекинуться словом не иначе как в видах заключения брака, а если все же хотелось испытать большую любовь, надо было сперва научиться понимать друг друга.