История моей жизни. Открывая мир движениями пальцев

Отчетливо помню тот день, когда впервые увидела поэта Оливера Уэнделла Холмса. Ранней весной, вскоре после того, как я научилась говорить, он пригласил нас с мисс Салливан в гости.

Поэт сидел у пылающего камина в библиотеке, размышляя, как он сказал, о минувших днях…

– Прислушиваясь к шепоту реки Чарльз, – добавила я.

– О да, – улыбнулся он. – Река Чарльз унесла вдаль дорогое и памятное мне.

В комнате пахло кожей и типографской краской от множества книг. Я сняла с полки одну из них. Это оказался том поэм Теннисона, и я начала декламировать первые строки какой-то из них.

Я остановилась, когда почувствовала на своей руке горячие слезы. Я заставила плакать своего любимого поэта – и меня это чрезвычайно растрогало…

Вскоре после этого, прекрасным летним днем, я и моя учительница побывали в гостях у Уиттьера в его тихом доме в Мерримаке. Меня покорили приятная изысканность его речи и учтивая любезность. У него был сборник его стихов, напечатанный выпуклым шрифтом, из которого я прочла ему «В школьные годы». Он был рад тому, как хорошо я выговариваю слова, и сказал, что понял меня без затруднений. Я задала ему множество вопросов об этом стихотворении, и он рассказал мне, что маленький мальчик, о котором идет речь в стихотворении, – это он сам, а девочку звали Салли. Он рассказал еще много чего, но я позабыла. Я слушала его ответы, приложив пальцы к его губам. Потом я прочитала ему Laus Deo, а когда я добралась до последних строк, он передал мне статуэтку раба, сбрасывающего оковы. Точно так же оковы спали с апостола Петра, когда ангел Божий вывел его из темницы. После этого в кабинете он подписал свою книгу для мисс Салливан и выразил восхищение ее работой, сказав мне: «Она – твой духовный освободитель». Он проводил нас до ворот, нежно поцеловав меня в лоб на прощание. Я пообещала навестить его следующим летом, но, к сожалению, не смогла сдержать свое обещание, потому что он умер раньше.

Один из моих старейших друзей – доктор Эдвард Эверетт Хэйл. Я знаю его с восьми лет и с годами люблю лишь сильнее. Его доброе сочувствие поддерживало меня и мисс Салливан в моменты горестей и испытаний, а его поддержка помогала преодолеть трудности пути. Причем помогал он не только нам. Он наполнил старые мехи догм молодым вином любви и показал людям, что значит верить и быть свободным. Он на своем примере показывал все, чему учил: доброте к братьям нашим меньшим, любви к земле, искреннему стремлению вперед и вверх. Он вдохновлял людей и был верным другом своего народа… Да благословит его Господь!

Я уже писала о моей первой встрече с доктором Александром Грэхемом Беллом. После нашего знакомства много времени я провела с ним и в Вашингтоне, и в его прекрасном доме в самом сердце острова Кейп-Бретон. Там, в его лаборатории или на берегах Брас д’Ор, я провела много радостных часов, слушая рассказы об опытах, которые он ставит, и помогая ему запускать бумажных змеев. С их помощью он исследовал закономерности, необходимые для будущего воздухоплавания. Доктор Белл преуспел во многих областях науки. Его искусство делать каждый предмет, которого касается, даже самые абстрактные теории, необыкновенно интересным восхищает меня и по сей день. Складывалось впечатление, что, будь у вас побольше времени, вы сами стали бы изобретателем. Его тонкое чувство юмора и любовь к поэзии тоже не оставляют меня равнодушной. Больше всего на свете он любит детей и бывает счастливее всего, когда держит на руках глухого малыша. Его труды на благо глухих переживут нас, и грядущие поколения будут его благословлять.

В течение двух лет, проведенных в Нью-Йорке, я имела возможность познакомиться и разговаривать со многими знаменитыми людьми, чьи имена часто слышала, но надежд повстречаться с ними не питала. Большинство из них я встретила в доме моих добрых друзей Хаттонов, которым бесконечно признательна.

В конечном счете историю моей жизни создали мои друзья. Они преображали мои изъяны в преимущества тысячью разных способов. Они дали мне возможность безмятежно прогуливаться в тени моих лишений.

1902 год

Избранные письма, или От восьми до восемнадцати