История моей жизни. Открывая мир движениями пальцев

Моя учительница всегда была рядом со мной. Она не только читала мне домашние задания и пересказывала лекции, но и отыскивала значения немецких, французских и латинских слов в словарях. Как ей удавалось, с ее слабым зрением и незнанием этих языков, справляться с такой трудоемкой работой, я не могу понять до сих пор.

Для меня каждая книга, напечатанная азбукой Брайля, была настоящим сокровищем. Они дарили мне чувство независимости. Я с особенным чувством вспоминаю «Зимнюю сказку», «Отелло», «Генриха IV», «Генриха V», сонеты, поэзию Катулла и пьесы Плавта, отрывки из трудов Тацита и Ливия, а также избранные отрывки из Драйдена, Аддисона, Попа и Стила. А каким счастьем было нащупывать пальцами на страницах книг строки произведений Вордсворта, Китса, Браунинга и Шелли, готовясь к сочинению или экзамену! В их божественные песнопения я и сейчас убегаю от дисгармонии мира.

Сейчас я также понимаю, что кроме трудностей, которые я упомянула выше, мне не нравилась спешка, с которой мы пробегали по сочинениям великих авторов. Это напоминало каникулярную поездку по Европе. Но меня радуют воспоминания о моем первом прикосновении к их мудрости, свободе и полету воображения, воспламенявшие мою душу.

Еще мне всегда нравилась история. Я с восторгом следила за разворачивающейся драмой: взлет и падение империй, расы, возрождающиеся из обломков древних цивилизаций, смена старого искусства новым, героические личности и мыслители, озарявшие своими открытиями тьму веков, ученые, бросавшие вызов государству и церкви… Они жили, страдали и погибали, расчищая всем, идущим следом, дорогу к высшим истинам.

Я завороженно следила за возникновением, расцветом и увяданием новых идей. Земные вещи больше не казались мне незыблемыми, но меня утешало осознание того, что человеческий разум, который может развенчать ранее им созданное, способен также обрести покой в самом себе.

В Рэдклиффе я также стала изучать предмет, который стал для меня неиссякаемым источником жизненной силы. Им стала философия. Знакомство с ней стоило всех четырехлетних мук обучения. Мой внутренний мир расцвел под живительным дождем идей, порожденных магическими словами мудрецов, как поля, покрывающиеся зеленью весной. Философия научила меня, как уберечься от заблуждений веры и воображения, проистекающих из ограниченности опыта тех, кто живет в мире, лишенном цвета и звука. Сила вливалась в меня через труды древних мыслителей, которые слушали своими ушами, смотрели своими глазами, осязали мир своими руками и при всем этом остро понимали недостоверность своего восприятия. Сократ увлек меня своими рассуждениями о дружбе, познании и бессмертии и обрадовал своим убеждением, что реальный мир есть лишь плод нашего разума. «Абсолют» Платона подарил мне убежденность, что слепота и глухота не являются сутью моего существования, так как они не являются частью моего бессмертного разума.

До какого-то момента я принимала эти идеи на веру. А когда узнала изречение Декарта: «Я мыслю, следовательно, я существую», во мне пробудилось нечто, дремавшее до тех пор. Я поднялась над своими ограниченными способностями и обнаружила другие возможности построить мост через темную бездну безмолвия к залитой светом Вселенной.

Дальше по пути освобождения меня повели Кант и Эмерсон. Раньше я сомневалась, что когда-либо получу адекватное представление о том, что видят и слышат другие. Мне рассказывали, что человек получает девять десятых впечатлений посредством глаз и ушей, поэтому меня мучил вопрос: сможем ли мы когда-нибудь с друзьями по-настоящему понимать друг друга? Как бы ни стремились воссоединиться наши сердца, пропасть между нами казалась непреодолимой. Однако именно в нематериальном царстве философии я обрела жизнерадостный взгляд на мир. Мне открылась истина слов Канта о том, что понятия без чувств пусты, а чувства без понятий бесплодны. После этого я стала стараться вникать в мои ощущения, глубже анализировать впечатления от запахов и прикосновений и поразилась тому, сколько подсказок к пониманию мира зрения и слуха они открыли, сколько мыслей во мне пробудили. Например, когда я думала о разнообразии запахов, то могла представить, как зрячий человек радуется различным цветам и оттенкам. Я проводила аналогию между светом дня и просветлением мысли и даже яснее, чем раньше, осознавала великую ценность света в человеческом существовании. Именно эти размышления помогли мне, когда критики обрушились на меня шквалом упреков: «Откуда она может знать что-то о жизни? Как может понять, что такое потеря зрения для взрослого человека и какая ему требуется помощь? Ведь у нее не было такого жизненного опыта! Какое право имеет писать о пейзажах, которые не видела?» Своими вопросами критики лишь демонстрировали, как мало они знают об основах, на которых я строила отношения с людьми.