История моей жизни. Открывая мир движениями пальцев

– Верно, Хелен, я обещал и надену. Сделаю это прямо сейчас, пока не забыл.

Мисс Лайон принесла роскошную красную мантию, которую он получил в Оксфорде, когда ему присудили степень доктора литературы. Он надел ее и замер в свете пламени. Кажется, ему понравилось, что это произвело на меня впечатление. Он обнял меня и поцеловал в лоб, как папа, кардинал или монарх, благословляющий дитя.

Как бы я хотела уметь рисовать, чтобы запечатлеть этот момент! Мистер Клеменс сидел в кресле, мантия словно горела на его плечах, а серебристые волосы блестели в свете лампы. В одной руке он держал «Дневник Евы», в другой – трубку. «Если она будет мешать, я уберу, – сказал он, – но без нее мне неловко». Я села рядом на низком стуле, слегка касаясь его губ пальцами. Мистер Мэйси зажег сигару, и чтение началось.

Сначала все шло хорошо. Я легко читала по губам. Он приятно растягивал гласные, и его речь казалась мне пением. Но когда он начал жестикулировать трубкой, люди и предметы смешались, и я запуталась. В итоге мы пересели: миссис Мэйси села рядом со мной и начала писать на моей руке, а левой я продолжала следить за выражением лица мистера Клеменса. Мы погрузились в проникновенную историю о первых людях. Радость и наивность детского ума – это священное чудо, и, когда юная Ева смеется, мир становится еще прекраснее. Прекрасный голос мистера Клеменса, читающего о любви Евы и о горе Адама у ее могилы, вызвал слезы у всех нас. Мы могли ощутить его собственную боль в строчках «Везде, где была она, был рай».

Дружба с мистером Клеменсом была для меня, ограниченного в возможностях человека, бесценна. Я помню наши разговоры о жизни. Он никогда не заставлял меня чувствовать себя никчемной, как многие другие. Он знал, что думаем мы не органами чувств и способность мыслить тоже от этого не зависит. Именно поэтому я его так любила.

Вероятно, самое глубокое впечатление, которое он оставил в моей памяти, – это непреходящая тоска. Всякий раз, касаясь его лица, я чувствовала его грусть, даже когда он рассказывал веселые истории. Он улыбался не лицом или губами, а душой, разумом. Его голос был удивительно красивым и звучным, как мне казалось. Он умело использовал все его оттенки для передачи тончайших нюансов смысла. Его дикция была такой ясной, что, прикладывая пальцы к его губам, я могла понять каждое слово и его значение в предложении… О, как сладко и одновременно горько вспоминать его размеренные, медленные фразы, которые под моими пальцами превращались в чудесные, изящные образы. Его руки также были полны выразительности и передавали оттенки эмоций. Говорят, что жизнь иногда была со мной жестока, и я порой унывала из-за лишений, но подарки дружбы, которыми она меня одарила, заставляли меня отказаться от всех упреков. Пока воспоминания о дорогих друзьях остаются в моем сердце, я продолжаю утверждать, что жизнь прекрасна.

Мистер Клеменс обладал поразительной остротой ума и глубиной мысли. Его слова срывались, как мощные потоки водопада, казалось, что на поверхности лишь юмор, но на дне скрывалось глубокое стремление к истине, гармонии и красоте.

Однажды он заметил в своей обычной несколько циничной манере:

– В жизни мало что обходится без фальши.

– Но ведь на свете есть красота, мистер Клеменс.

– Да, есть красота, и красота – зародыш той духовности, из которой мы растим цветы неувядаемые…

Перед написанием этой главы я и не подозревала, насколько трудно будет воссоздать в памяти его остроумные фразы. Возможно, я бы и не справилась, если бы не делала записей сразу после наших бесед. Я старалась сохранить точность его слов.

Наступил день прощания. Добрый человек в белом костюме махал нам с веранды, прощаясь так же, как и приветствовал. Мы смотрели, как медленно скрывается за горизонтом величественное здание на вершине холма, и тоскливо спрашивали друг друга: «Увидимся ли мы еще когда-нибудь?» Увы, этого не произошло. Однако его образ останется в наших сердцах навсегда. Черты его лица и ореол светящихся белых волос запечатлелись на кончиках моих пальцев, а его великолепный голос вечно будет звучать в моей памяти.

Я посещала Стормфилд после его кончины. Цветы там до сих пор цветут, легкие ветры шепчут в кронах величественных кедров. И, как мне сказали, птицы поют так же, как и прежде. Но для меня это место теперь лишено любви. Когда я была там в последний раз, от дома остались одни руины. Только дымоход возвышался над обгоревшими кирпичами на фоне осеннего пейзажа.

Я сидела на крыльце, где мы когда-то стояли вместе, а его рука согревала мою ладонь. Воспоминания заполнили мой разум. Мне даже показалось, что я ощущаю чье-то присутствие. Я протянула руку – и коснулась алой герани. Листья растения были усыпаны пеплом, стебель сломан, но красный цветок словно улыбался мне из-под пепла. Я сказала себе: «Пожалуйста, не горюй».

Я выкопала цветок и посадила его дома в солнечном уголке моего сада, где он напоминает мне: «Пожалуйста, не горюй».

Но я все равно горюю.

Глава 5 Куда идти…