История моей жизни. Открывая мир движениями пальцев

Первый урок артикуляции с мисс Сарой Фуллер, главным преподавателем Школы для глухих Хорэса Манна, состоялся, когда мне было десять лет. В то время я издавала лишь бессмысленные хрипы. Мисс Фуллер приложила мою руку к своему лицу, чтобы я ощутила вибрацию ее голоса, и четко произнесла звук «ам». Потом попросила меня повторить. Она учила меня говорить мягче и не делать резких движений языком, но я не могла справиться с напряжением. Теперь я понимаю, что мне сначала следовало заняться вокальными органами и только потом артикуляцией.

Обычный ребенок сначала пассивно слушает, затем начинает издавать различные забавные звуки и курлыканье, упражняя свои пока еще нежные голосовые связки, и только потом заговаривает. Его речь развивается естественно и плавно. Но для глухого ребенка все происходит иначе. Ничьи голоса не достигают его замкнутого мира. Если он когда-то что-то слышал, как было со мной, то вскоре он забывает это. Слова исчезают, как птицы в осеннем небе, не оставляя воспоминаний о своем полете. Глухой ребенок не использует свои голосовые связки, так как не чувствует потребности говорить. Он учится заменять слух зрением, наблюдая за губами учителя и подражая его движениям. Каждый шаг вперед требует огромных усилий.

В течение четырех лет я посещала занятия мисс Фуллер в Школе устной речи Райта-Хьюмейсона в Нью-Йорке. Ее методы были основаны на практическом подходе, а не на техническом понимании вокала. Благодаря регулярным занятиям моя дикция улучшилась, но она стремилась сделать мой голос более приятным. Мисс Фуллер работала и над мягкостью произношения, но этот процесс уменьшал звучность голоса. К тому же большой объем домашних заданий оставлял мало времени для занятий речью.

Наши занятия с мистером Уайтом мы сначала считали экспериментальными. Но его так заинтересовала эта проблема, что он продолжал обучать меня в течение трех лет. Он провел два лета в Рентхеме, не беря платы за уроки, утверждая, что будет вознагражден, если сможет помочь. Его добрый характер, терпение и упорство завоевали наше уважение.

Я могу лишь вкратце рассказать о наших занятиях. Мистер Уайт выучил ручную азбуку, чтобы иметь возможность общаться со мной. Сначала он ставил мне дыхание, затем работал с диафрагмой и ребрами. После того как я научилась контролировать свой голос, он учил со мной гласные и согласные, отдельно и в слогах. Он использовал свою систему, которую разработал, обучая учеников консерватории.

После месяцев подобных тренировок я была готова перейти к связной речи. Однако мистер Уайт обнаружил, что, несмотря на мою способность замечать изменения ритма и ударений, я не могла их воспроизвести. Затем возникла проблема с изменением высоты тона и интонации – я просто не могла этого делать.

Много времени ушло на то, чтобы «настроить» мой голос для самостоятельных тренировок перед публичными выступлениями. Голос, над которым мы так трудились, внезапно отказывался слушаться. Он то затихал, то становился громким, погодные условия вводили его в заблуждение, а незамеченные ранее вибрации сбивали с толку. Я упорно тренировалась, но, как только я находила правильный тон и четкую фразировку, мой голос снова ускользал.

Три года я собиралась с духом, чтобы впервые публично выступить в феврале 1913 года в Нью-Джерси. Не уверена, чувствовал ли кто-то страх, подобный тому, что охватил меня перед первым выходом на сцену. В голове крутилось одно: «Что делать? Как утихомирить этот хаос в душе?» Приближаясь к моменту выхода на сцену, я все больше паниковала, лишь повторяя молитву: «О Господи, позволь моему голосу звучать свободно и громко!»

Это первое выступление навсегда останется в моей памяти страшным позором. Я стояла на сцене, оцепеневшая, сбитая с толку, трясущаяся… и безмолвная. Слова скапливались на моих губах, но я не могла их произнести. В конце концов, я издала какой-то звук, который, казалось, грохнул, как выстрел из пушки, хотя мне позже сказали, что это был едва слышимый шепот. Собрав волю в кулак, я произнесла речь полностью, пытаясь не наткнуться на рифы: иногда мой голос звучал слишком пронзительно, и я отчаянно понижала его, пока слова не начали падать друг на друга, тяжело и неуклюже, как кирпичи. Наконец мучение закончилось. Слушатели отнеслись ко мне с сочувствием и пониманием, но я осознавала, что это был провал. Красноречие, которое должно было пролить свет для слепых, лежало в пыли у моих ног. Я покинула сцену в отчаянии с лицом, залитым слезами.

Но со временем вера, надежда и любовь вернулись ко мне, и я возобновила тренировки.

Мне не удалось полностью реализовать детскую мечту – говорить так же чисто, как и все остальные. Теперь я понимаю, что это стремление было напрасным, а ожидания – слишком высокими.