История моей жизни. Открывая мир движениями пальцев

В нашей второй поездке по стране вместо матери нас сопровождала мисс Полли Томсон. В октябре 1914 года она стала моим секретарем. И хотя у нее была только эта должность, со временем она взяла на себя и управление нашим домом. Роскошь работы обычного секретаря с четко определенным графиком и обязанностями ей неизвестна. Ее новый рабочий день часто начинается через пару часов после завершения предыдущего. Она разбирается со всеми нашими обязательствами, внезапными изменениями в расписании, ошибками и прихотями. Мисс Томсон – наш надежный и добрый друг, и хоть она чаще всего уставшая, но всегда добросердечная, готовая найти время для дополнительных дел. Без ее самоотверженности, общительности и готовности жертвовать личным счастьем мы бы уже давно отгородились от внешнего мира. Несмотря на поддержку мистера Карнеги и собственные доходы, нас постоянно преследовали финансовые трудности.

Когда началась мировая война, я больше не могла испытывать прежнее удовольствие от лекций. Как я могла говорить о радости жизни, не противореча этому трагическому времени? Веселое настроение исчезло, и даже во сне я не могла забыть о страшной катастрофе, просыпаясь от повторяющихся кошмаров, полных крови, смерти и миллионов раненых и убитых. Люди в те годы часто спрашивали меня, почему я не пишу новые книги. Но как я могла писать, когда мою душу оглушали залпы орудий и крики ненависти солдат, а разум ослепляли пылающие в огне города? Мир казался местом нескончаемых страданий, и каждый день приносил мне горькое знание, которое становилось моей частью. Я никогда раньше не была настолько подавлена. Работа обычно приносит мне вдохновение и счастье, но о какой работе могла идти речь, когда вокруг – только смерть и страдания? Для меня не было ничего печальнее писем с просьбами о помощи из Европы, на которые я не могла ответить, потому что мы с учительницей едва сводили концы с концами. Если я не отвечала, то только потому, что была бессильна помочь.

Читая о жестокости и растущей ненависти одних народов к другим, мне было трудно сохранять веру. Газеты и письма лишь подтверждали одно и то же: нас ждет разрушение цивилизации и предательство самой великой религии, когда-либо существовавшей на земле.

Я продолжала утешать себя мыслью, что во времена всеобщего раздора моя страна проявит свое дружелюбие и великодушие. Я верила в благородство и непоколебимость президента Вильсона, которые помогут сохранить нейтралитет и дух христианского милосердия. Я была готова публично выступать против милитаризации Соединенных Штатов. Несмотря на усталость, мы с учительницей считали своим долгом продолжать проповедовать мир в мире, охваченном страданиями.

Летом 1916 года мы отправились в так называемое «Чатоква-турне». Нам предстояло выступить в разных городах Канзаса, Небраски и Мичигана. Оно оказалось провальным, так как большинство слушателей были безразличны к темам мира и войны. Радовала лишь необычайно прохладная погода, поэтому мы переезжали в следующие города рано утром. Наше путешествие мимо маленьких городков и деревень, утопающих в полях пшеницы и кукурузы или окруженных бескрайними прериями, украшенными яркими подсолнухами, было спокойным и мирным. Издалека, на фоне зеленых прерий, подсолнухи казались золотыми ожерельями. Меня радовали ароматы урожая, сопровождавшие нас в пути. Но не всегда было ясно и тихо. Я помню ужасные грозы с металлическими раскатами грома, шумом ливня и морем грязи, через которое наш маленький «Форд» неуклонно двигался к новому месту назначения.

Мы выступали и в больших залах, и в шумных цирковых шатрах, куда приходили сельские жители, и в лагерях у озер. Иногда наши слушатели проявляли большой энтузиазм, но я все сильнее чувствовала, что роль лектора – не для меня. Я понимала, что выступать перед большим количеством людей и рассуждать на темы, требующие быстрого обмена мнениями и остроумия, – не мое.

Выводила из себя меня и пресса, освещающая наше турне. Их комментарии по поводу моих высказываний были невероятно глупы. Когда я занималась лишь вопросами социальной поддержки слепых, они обрушивали на меня лавину комплиментов, называя меня «чудо-женщиной», «великой жрицей слепых» и «одним из великих чудес света». Но как только я начала затрагивать острые социальные и политические темы, не совпадающие с мнением большинства, тональность статей кардинально поменялась. Журналисты выражали сожаление, что я стала жертвой недобросовестных людей, которые использовали мои увечья, чтобы я передавала их идеи. Делиться мыслями и эмоциями, переполняющими мое сердце, всегда было для меня естественно. Я ценила честные споры и была готова к любой критике, если ко мне относились как к разумному человеку с правом на собственное мнение.

Группа, которую я поддерживала, прилагала все усилия, чтобы предотвратить вступление Америки в войну. Другая группа – очень влиятельная и настроенная не менее решительно – стремилась к противоположному. Туда входил и Теодор Рузвельт.