История моей жизни. Открывая мир движениями пальцев

В день съемок этой сцены у студийных ворот собралась разношерстная толпа людей всех возрастов и национальностей, многие из которых были инвалидами. В ожидании дезинфекции – в разгаре была эпидемия гриппа, и каждому входящему на студию распыляли в нос и горло лекарство – нам сообщили, что обработали всех. Чувствуя себя в относительной безопасности, мы вошли внутрь.

На земляных холмиках вдоль канавы, где прокладывали водопровод, группа калек без рук или ног показывала акробатические номера. Один из них, с костылями вместо ног и изогнутым металлическим прутом вместо руки, качался над канавой на костылях, вызывая восторг у зрителей. Слепой чернокожий мужчина шел по тротуару, постукивая посохом, а нищий китаец, сидя на корточках на раскаленном песке, играл на фэн-тэне. Библейского вида старик с густой седой бородой и взлохмаченными волосами сидел на стуле из парусины и играл на концертине. Женщины говорили на всех языках мира.

Сотрудники студии были заняты и сосредоточены: сегодня Мать Скорбящих должна была принести свет надежды бедным и угнетенным. К нашему удивлению, ранее беспорядочная толпа, через которую мы едва пробрались, после команды организованно села в автобусы, а режиссер, операторы и актеры заняли свои места в автомобилях, и колонна двинулась в путь.

Полиция разрешила нам снимать на недавно перекрытой печально известной улочке. Когда мы подъехали, на ней не было ни души, но вскоре автобусы высадили людей, и улица ожила, превратившись в настоящий Ноев ковчег. Собаки сбежались со всех сторон, пустые лавки заполнились товарами, торговцы развесили подержанную одежду, появились точильщики, разносчики и продавцы фруктов. Шум был таким невыносимым, а вонь – тошнотворной, что я хотела как можно скорее сбежать из этой ужасной давки.

Я почувствовала несказанное облегчение, когда ассистент мистера Платта вывел меня из толпы на главную улицу, чтобы я осталась незамеченной до момента появления в конце улочки. В одеянии Матери Всех Скорбящих, которое опустилось на мою голову и руки свободными тяжелыми складками, мне велели медленно спуститься по ступенькам, а затем пройти до середины улицы и остановиться, воздев руки и лицо к небу.

Когда съемки завершились, мне рассказали, что сперва, когда я начала спускаться по ступеням, никто не замечал меня. Но вдруг одна женщина, выглянув из окна, увидела меня и закричала. Началась суматоха. Все взгляды обратились ко мне. Пока я спускалась, толпа превратилась в единое целое, не потребовалось даже ничьих указаний. Люди действовали под влиянием своих суеверий и страхов. Моя неуверенная поступь зачаровала их. Они ощутили что-то необычное в моей осанке и слепых глазах. Как только я ступила на мостовую, ближайшие ко мне люди упали на колени. И еще до того, как я добралась до середины улицы, на колени опустились все. Без единого указания режиссера! Несколько мгновений я стояла неподвижно, словно статуя, не зная, что делать дальше. Я ощущала непривычную тишину… дрожащую стену печали. Следуя не сценарию, а зову сердца, я протянула руки и коснулась склоненных голов. Слезы потекли по моим щекам. Люди вокруг начали всхлипывать. Любовь и сострадание, которые до этого момента я лишь изображала, вдруг вырвались из моего сердца. Я чувствовала, как оно готово лопнуть от желания облегчить страдания, которые я ощущала под своими ладонями. Я начала молиться, как никогда ранее:

«Пожалей нас, о Господи! Пожалей нашу беспомощность, наши изломанные жизни, увечные наши тела! Пожалей наших детей, вянущих, как цветы, в наших руках! Пожалей всех увечных и калек! Умоляем Тебя, Господи, подай нам знак, что Ты видишь нашу слепоту, слышишь нашу немоту. Вызволи нас из тесных закоулков и канав мира! Избави нас от бедности, коя есть слепота, и от лишений, кои есть немота! Руками, во тьму простертыми, молим Тебя: сломи ярмо наше, тяжко гнетущее нас. Приди, о, приди в сердца наши, заглушенные бурьяном, в души наши, грехами закованные, к людям бездомным! Приди к детям, ибо райский сад мы предали! Приди к голодным, никем не кормимым, к больным, которых все забросили, к преступникам, которых никто не жалеет! Прости нам оправдания наши и грехи, совершенные друг против друга! Прости во имя Свое!»

Сцена, которая должна была стать вершиной абсурда, рассказывала, как я, мисс Келлер, отправляюсь на конференцию во Франции, где «Большая четверка» решала судьбы мира. Я должна была убедить их положить конец войне. До сих пор я испытываю радость от того, что могла высказать все, что думаю о вершителях судеб. Неуклонно и гордо я шла к столу переговоров в сопровождении мистера Ллойд Джорджа и, как я помню, слегка коснулась кончиками пальцев руки мсье Клемансо. К счастью, еще до отъезда из Голливуда мы поняли, что это было слишком нелепо. Так что эта сцена, как и многие другие полеты фантазии, не вошла в фильм.