История моей жизни. Открывая мир движениями пальцев

Театры же, где мы выступали, были чаще всего очень красивыми и комфортными. Наш импресарио, мистер Альби, заботился обо всех аспектах, обеспечивая благополучие и удобства актеров. Мало кто мог общаться с ним напрямую, но его доброжелательность передавалась через всех его сотрудников по всей стране. Мистер Альби был заинтересован не только в эффективной работе своего масштабного предприятия, но и в благополучии каждого, кто вносил вклад в его работу. Он был активным участником Национальной ассоциации варьете, где состояло около десяти тысяч человек. Ее члены имели страховку в тысячу долларов на случай болезни или других непредвиденных обстоятельств вне зависимости от места за кулисами или на сцене.

В каждом зале, где мы давали представления, зрители относились к нам с восторгом и теплотой. Иногда среди них было много иностранцев, которые, даже несмотря на языковой барьер, не скрывали своего восхищения. Наши выступления проходили по следующему сценарию: сначала учительница рассказывала о методах моего обучения, после чего я выходила на сцену и произносила небольшую речь. Мы показывали, как общаемся с помощью ручной азбуки, а в конце публика могла задать нам вопросы.

Вопросы были разнообразными, порой даже забавными:

– Можете ли вы определять время без часов?

– Размышляли ли вы когда-либо о браке?

– Имели ли вы дело со спиритизмом?

– Как вы считаете, дела пойдут на лад?

– Отправлюсь ли я в путешествие в ближайшее время?

– Почему у коров два желудка?

– Что для вас значит «слишком много»?

– Верите ли вы в существование призраков?

– Считаете ли вы, что бедность – это благословение?

– Видите ли вы сны?

Я всегда чувствую связь с аудиторией. Даже не произнеся ни слова, я ощущаю дыхание людей, которое касается моего лица теплыми волнами. Я чувствую их одобрение или безразличие. Выступать перед зрителями варьете намного проще, чем перед другими, потому что они более открыто выражают свои эмоции и сразу показывают свою реакцию на происходящее. Я никогда не забуду свое первое выступление: зрители были настолько тихи, а сцена так высока, что казалось, будто я говорю через стену. Такое же ощущение возникало у меня во время выступлений на радио: я словно общалась с призраками. Отсутствие обратной связи, шорохов, аплодисментов, запаха табака или парфюмерии – только пустота, поглощающая мои слова. Но перед зрителями варьете я никогда не чувствовала подобного.

Глава 14 Моя матушка

В момент, когда я стояла на сцене, я пережила и самую горькую свою утрату. Мы были в Лос-Анджелесе, когда умерла моя матушка. В шестнадцать лет я потеряла отца, но из-за наших редких встреч его уход я не ощутила так остро. В отличие от него матушка была рядом со мной всю жизнь, и нас соединяли крепкие узы любви и привязанности.

У меня не сохранилось отчетливых воспоминаний о ней до момента начала моего обучения. Единственное, что осталось от более ранних лет, – это ощущение рук, стирающих мои слезы, но эти воспоминания слишком туманны, чтобы воскресить ее образ в то время.

Она часто повторяла, как радовалась моему рождению. Она с теплотой рассказывала о первых полутора годах моей жизни, когда я могла видеть и слышать. Вспоминала, как я, едва научившись ходить, пыталась поймать солнечных зайчиков и без страха тянулась ко всем живым существам, желая их погладить. «Ты обладала удивительным зрением, – говорила она. – Всегда находила на полу булавки и пуговицы, которые никто не мог отыскать». Она рассказывала о радости, которую доставлял мне огонь в камине, и как я требовала разрешения, чтобы сидеть и смотреть на танец пламени, смеясь над искрами, улетающими в дымоход.

Ей было 23 года, когда болезнь лишила меня зрения и слуха. С тех пор жизнь моей матери больше никогда не была прежней. Она никогда не была излишне жизнерадостной и не проявляла свои чувства, и у нее всегда было мало близких друзей. Новые возможности для интеллектуальных удовольствий, которые открылись перед ней в последние годы, не могли загладить горечь от понимания того, сколького я лишилась. Она не говорила о своих страданиях, но это не делало их менее острыми. Она никогда не жалела себя, ее горе только усиливало сочувствие к другим.

Она практически не говорила о себе. Болезненно застенчивая, она не делилась своими чувствами даже с детьми. Но, несмотря на это, она всегда была неотъемлемой частью нашей жизни. Как трогательно было слышать от нее, что первым делом утром и перед отходом ко сну она думала обо мне. К концу жизни ее начал мучить ревматизм, и ей стало трудно читать брайлевский шрифт, и она страдала, что кому-то приходилось читать ей мои письма.

Меня утешает мысль, что все, о чем мечтала моя мать, воплотилось в моей чудесной младшей сестре Милдред. Через пять лет после ее рождения на свет появился Филипп. После смерти отца мать посвятила себя воспитанию младших детей, пока я находилась в Бостоне и Нью-Йорке. Повзрослев, Милдред вышла замуж за Уоррена Тайсона из Монтгомери, штат Алабама, и последние годы жизни матушка проводила то с ними, то со мной.