История моей жизни. Открывая мир движениями пальцев

Когда Рабиндранат Тагор приехал в Америку, он посетил меня, окруженный восхищенными поклонниками. Его величественная фигура, серебристые волосы и борода делали его похожим на древнего пророка. Его спокойное и уважительное приветствие больше напоминало молитву. Я выразила радость от встречи, потому что читала его стихи и наслаждалась ими, ведь они говорили о его любви к людям. Он ответил: «Если мои слова отражают мою любовь к людям, это повод для радости… Мир ожидает тех, кто любит Бога и ближних, а не себя».

Тагор сел среди своих слушателей и говорил о поэзии, о духовной силе, которая дает свободу, об Индии и Китае. Он выразил озабоченность по поводу нависших над миром туч войны, говоря: «Запад пытается затолкать опиум в глотку Китаю, а несогласие китайцев ведет к насильственному захвату их страны. Азия копит оружие для войны, целью которой является сердце Европы. Английские корабли строятся по берегам Тихого океана. Япония тоже пробудилась. Когда разбойники прорвутся в Китай, он тоже восстанет… Но самолюбие ведет только к саморазрушению. Только любовь к Богу приносит удовлетворение и является решением всех проблем».

Каждое воскресенье, с тех пор как мы переехали в Форест-Хиллс, ко мне приходят дети после воскресной школы. Они вбегают в мой кабинет, словно лучики солнца. Один из них толкает камень, удерживающий входную дверь, другой портит мое незаконченное письмо, играя с клавишами пишущей машинки. Они разбрасывают по полу мои записи, написанные шрифтом Брайля, зарываются в мои папки и вытаскивают бумаги. Они полны озорства, но я их обожаю. Их шалости и смех, их бурные объятия сохраняют во мне ощущение молодости в ожидании весны в Царстве Небесном.

Многие исполнители, обладающие даром обращаться к зрению и слуху, стремились достучаться до меня сквозь мрак моего мира. Еще в моем детстве Эллен Терри, сэр Генри Ирвинг и Джозеф Джефферсон воплощали специально для меня своих персонажей, и я, замерев, следила за их мимикой и жестами. Я до сих пор помню подвижность черт Дэвида Уорфилда и очарование Джульетты в исполнении Джейн Коул.

Я прикасалась пальцами к губам Карузо, который наполнял мою ладонь золотыми звуками. Шаляпин исполнял русскую народную песню, обняв меня сильной рукой, чтобы я могла ощутить каждую ноту, каждый оттенок смысла. Он также исполнил для меня песню волжских бурлаков, и я почувствовала усилия могучих мужчин, верящих в то, что невыразимые тяготы судьбы можно вынести вместе.

Во время моего выступления в варьете в Денвере Яша Хейфец играл для меня на скрипке. Мои пальцы касались его инструмента, ощущая, как сначала смычок нежно касается струн, словно маэстро обращался к богу музыки с вопросом, что сыграть той, которая ничего не слышит. Затем смычок оживился, и скрипка ответила глубоким резонансом. Каждая нота ласкала мое лицо и волосы, напоминая о поцелуе или улыбке. Звуки, легкие и растворяющиеся, словно вечерний бриз или дыхание рассвета, были подобны лепесткам роз, разбросанным рукой феи.

Затем мелодия изменилась. Смычок взмыл вверх, и музыка устремилась ввысь, словно жаворонок, пронзая просторы небес. Она наполнила меня грустью, хотя и звучала радостно. Ведь нет большего одиночества, чем одиночество птицы в небе, одинокой в бескрайней вселенной, легкой и незаметной, как отголосок мысли, страстная молитва, бесстрашная вера в невидимое. Мне кажется, это была «Песня лунного света» Шумана.

Годовский тоже играл для меня, и я, положив руки на фортепиано, слушала ноктюрны Шопена. Эта волшебная музыка переносила меня на тропический остров, окруженный таинственным морем.

Иногда я касалась резонирующего деревянного корпуса граммофона и слушала радиоконцерты. Я различала звучание разных инструментов: арфы, кларнета, гобоя, виолончели. Их мелодичные звуки сливались в единую гармонию, торжественный хор сладостных вибраций.

Огненная музыка «Валькирии» распространялась по оркестру волнами восторженного пламени, то вспыхивая яркими и пронзительными всполохами, то гремя, как оружие, о своды небес, то спускаясь обратно на землю.

Джаз вызывал у меня неприятные ощущения и беспокойные эмоции. Со временем во мне росло желание убежать от чего-то зловещего, что пыталось напасть на меня, словно от бомбежки. По-моему, джаз пробуждает в людях первобытные инстинкты, неодолимые страхи, боязнь чего-то дикого и безумного, смутные воспоминания о гигантских допотопных существах… Это крик души, неспособной выразить себя словами.

В тот же год, когда я познакомилась с мистером Карнеги, я встретила еще и мистера Томаса Альва Эдисона – одного из королей промышленности. Он предложил мне увидеться, когда я буду с лекциями в Ист-Орандж, Нью-Джерси.

Я запомнила его как довольно мрачного человека. Миссис Эдисон рассказала мне, что он довольно часто проводит ночь в лаборатории. Когда его что-то захватывает, весь остальной мир перестает существовать. А если напомнить ему о том, что пора обедать, можно вызвать приступ раздражения.

Он сообщил мне, что считает свою глухоту не дефектом, а достоинством: