История моих книг. Партизанские повести

Руки у Саши дубовые, правильные палочки не дрогнут. Лед из-под полозьев звенит, брызги-то холодные да серебристо-синие, глаза порошит.

Быстрее, сильнее!

Платок слетел. Косы по ветру, как ледяные стали косы.

Кончился наливно лед. Конец катушки.

А она — уже на реку! Копна пушистого да горячего снега — в лицо!

Шипит под полозьями камыш, по глазам хлещет, острый такой.

А санки все дальше да дальше.

А Саша-то:

— Так, так!..

Ну, а тут санки — на кочку, Саша — колесом и в сугроб, будто в сон…

Барахтается, валенками пурхается — и, на тебе, вдруг перед лицом протягивается ей на помощь лохматая рукавица. В камышах над ней, на лыжах, с палкой, с котомкой, в остроконечном суконном шлеме, в желтом полушубке — кто?…а сам исходит мелкой морозной дрожью. Губы алые, а поверх легким ледком покрыты, будто лаком. Говорит, а лед сыплется:

— Кра-а-аса-вица… меняю свою жизнь… как бумажник. Шири-мури, давай руку, подниму.

А где поднять, сам еле стоит. Девку ж ему всю будто часовую цепочку видно.

— Думал мир на-шарап взять, а чуть на небо не угодил. По сарафану судя, буду я, красавица, на Белом Острове. А?… Насчет про-ле-та-рн-ата… Не могу такое слово на морозе говорить…

А та его видит, на него-словно через ледяную сетку: все лицо у ней в снегу. "Бредит, думает, парень-то, изошелся…"

— Ты шары не пучь! Натягивай теплухи, беги! Или доноси, или — хлеба. Жрать хочу! Пять суток по сугробам, за все время — зверюгу какую-то пулей, да и ту наполовину разорвало. Система "маузер", не для такой охоты. Жрать хочу я… я жрать хочу, ну?!

Опамятовалась наконец Саша, рукавами затрясла, санки подхватила — и в гору.

Запус и вслед ей не посмотрел.

Саша на гору вскочила, будто на три ступеньки. Сунула салазки Гавриилу-юноше, — подожди, дескать, домой сбегаю, в Пимы снег набился, портянки мокрые.

Насовала в рукава хлеба, из горшка мясо выхватила, в тряпке сунула за пазуху. Бежит, а грудь жжет — не то сердце свое, не то варево.

Выхватила у Гавриила-юноши салазки, и весь путь уже и ни снегу, ни льда, ни камыша не чувствовала. Все-то ей кажется: тихо санки летят да — того гляди — опрокинутся. А парни да девки вслед ей гикают.

— Нашего сукна епанча, — говорит ей Запус, вырывая хлеб. — Славно едите… спасибо. Запасов, видно, много?…

Мясом чуть не подавился, а как съел — в сон поклонило.

— Тепло, как сапожнику за верстаком. Теперь бы рюмочку.

В сугроб залез, ноги поджал.

— Теперь ты, девка, примечай, куда галки летят, раз у тебя душа общественная. Ночью приду, уведешь меня в овин или во что подходящее к нашей продовольственной части, черт бы ее драл! Я с мыслями соберусь, перехунчика одного тут прищеплю, да мне обратно…

Косы ей голову назад оттягивали, лицо-то на пригорке- как церковь. А под бровью и строгость и милость.

— Погибну я из-за красоты. Ведь если этакая пожалеет, в раскольники нетрудно перейти, да что в раскольники…

Вечером перевела его Саша в старую брошенную баню на задах Выпорковых пригонов.

Зажег Запус спичку, осветил, поглядел ей в глаза:

— Ишь, моргалы-то вырастила!..

Раньше баб крушил, будто кедровые орешки, а здесь-в груди теснит, в виске бьет, и даже нижняя челюсть ноет. Трех слов сказать не может.

Высунул голову в предбанник, заскрипели за Сашей тесовые ворота, собака гавкнула — тоскливо так.

"Да, жизненка-то не бумажник, не все прощупаешь. Куда бы хорошо в губпродкоме на пленуме сидеть, со звонком доклад слушать. Они теперь небось сидят, место для моей могилы выбирают-куда почетнее похоронить. Обязательно на площади зароют, а там грузовики мимо-то, черт бы их драл… да,…"

Глава десятая

Про дряпку Авдовку много болтали. Некогда болтовню было елушать, а, по-моему, напрасно: через постельных таких дряпок отлично судьба разбирается…

В соборе шум сколько дней, иносказаньями весь смысл речей забыли. Дошли до того, что стали обсуждать, кто на какбм месте должен стоять, когда придут из "мира" посланные за светочами истинной веры. Главную муть начетчики-пустынники разводили. Сидят пятеро в ряд, торопиться им некуда, над каждым словом мудрствуют, под каждое слово або текст из священного, або мудрое иносказание. Старцы в "мир" хотят, веруют, а тихая старица Александра да Гавриил-юноша сомневаются. Вот и судят, а стольники замотались, за хозяйством приглядывать некому: Саша только в скотный двор и заглядывает, в иное место ее и не выманишь. Все сама убирает на скотном: сено задает, воды из колодца в колоды начерпает, убирает навоз. Смирения — не подступись. Обет, что ли? Про жениха и забыла, а тот совсем премудрым своим умом заболтался. Надо, грит, ждать — придут из "мира" с поклонами. Со схимниками ехидничает: что вам, дескать, "мир", когда жизнь ваша одной ногой в загробной жизни, — еще не доживете, не вытерпите перевозу… Куда спешить?… А схимники: "А если где еще остатки старой веры сохранились, да если поискажена та вера, да если раньше нас в "мир" придут?…"

Шумят, орут. А под окнами начали мужики помоложе сбираться. Встанут и слушают, отойдут, пошепчутся и опять к окну. На лицах-то — сумление. Штука-то простая, а на Белом Острове невиданная. Да-а…