История против язычников

8. Я не спрашиваю о бесчисленных народах различных племен, долгое время независимых, потом в ходе войн побежденных, уведенных с родины, проданных в рабство, разбросанных [по свету] неволей, я не спрашиваю, что они предпочли бы для себя, что думали о римлянах, как оценили бы времена. 9. Я не спрашиваю о царях, обладавших огромными богатствами, великой силой, огромной славой, долгое время могущественных, в какой-то момент плененных, закованных, как рабы, в цепи, проведенных под игом, шествовавших впереди колесницы [триумфатора], умерщвленных в темнице: спрашивать их мнение столь же глупо, сколь жестоко не чувствовать их боли.

10. Давайте же, говорю я, поразмышляем о нас самих и об образе нашей жизни, в котором мы находим покой. Предки наши вели войны; утомленные войнами, они, добиваясь мира, предлагали выплату дани: дань оказывается ценой мира. 11. Мы стали платить дань, чтобы не страдать от войн, и благодаря этому мы поселились и живем в гавани, к которой бежали в конце концов предки, спасаясь от бурь несчастий.

Итак, нахожу ли я наши времена счастливыми? Несомненно, мы, которые беспрерывно наслаждаемся тем, что выбрали наконец наши предки, полагаем, что наши времена счастливее тех, прошедших. 12. Ибо недуг войн, которым были истощены наши предки, нам неведом. Мы рождаемся и старимся в том покое, который предки чуть вкусили после правления Августа и рождества Христова; то, что для предков было необходимой платой за неволю, для нас – добровольное пожертвование за защиту, 13. и различие между прошедшими временами и настоящими таково: тех, кого прежде Рим ради удовлетворения неги своей оттеснял мечом от наших [границ], теперь во благо общего государства он сам объединяет с нами. Если же кто-то скажет, что римляне были для наших предков более сносными врагами, нежели сейчас готы для нас, то пусть он услышит и уразумеет, насколько иначе ему видится действительность в сравнении с тем, что происходит вокруг него самого.

14. Прежде, когда войны бушевали по всему миру, всякая провинция жила со своими правителями, по своим законам и по своим обычаям, и не было общности отношений, когда вступали в борьбу разные интересы; что же наконец привело к единству вольные варварские племена, которых, соблюдавших священные культы, разобщала сама религия?

15. Если же кто, принужденный тогда суровостью несчастий, побежденный, оставлял врагу родину, в какое неведомое место он, не известный [никому], мог идти? Какой народ, врага в общем-то, молить? Кому мог доверить себя при первой встрече, ни общностью имени не влекомый, ни схожестью закона не притягиваемый, ни единством религии не успокаиваемый? 16. Разве недостаточно примеров дает нечестивейший Бусирис,[1429] в Египте приносивший в жертву несчастным образом попавших к нему чужеземцев, или кровожаднейшие для путешественников берега Дианы Таврической,[1430] хотя еще более безжалостные своими священнодействиями, или Фракия со своим Полиместором,[1431] оскверненная злодеяниями по отношению к ближайшим соседям? И чтобы не показалось, что я застрял в глубокой древности, [скажу, что] свидетелем [расправ с чужеземцами] является Рим, когда был убит Помпей,[1432] свидетель и Египет с Птолемеем-убийцей.[1433]

2.

1. Для меня же, бросившегося в бегство при первых признаках бури,[1434] дабы найти убежище в тихом месте, всюду моя родина, всюду мой закон и религия моя. 2. Африка приняла меня теперь с той же охотой, с какой верой в безопасность я пристал к ее берегам; теперь, я говорю, меня встретила неизменным миром, единым законом и приняла в лоно собственное та самая Африка, о которой некогда было сказано и сказано справедливо:

Что тут за люди живут, коль ступить на песок не дают нам?Что за варварский край, если нравы он терпит такие?Нам, угрожая войной, сойти запрещают на берег![1435]

теперь по собственной воле для приюта союзников религии своей и мира своего распахнула со страстным радушием лоно свое и по своей воле приглашает усталых, чтобы согрелись они.