История против язычников

Обращаясь к читателю в конце первой книги и ориентируя его на рассказ о дальнейших событиях, Орозий пишет следующее: «Та часть сочинения, в которой мы вели повествование от сотворения мира, подходит к концу, чтобы событиями от основания Города началась следующая книга, которая будет содержать рассказ об еще более непрерывных злодеяниях тех времен, когда люди были, безусловно, еще более ввергнуты в испорченность и еще более искушены [злом]» (I.21.21). Место концепции постепенного исправления человечества по мере приближения ко временам Христа, как видим, заняла другая концепция — концепция истории как деградации. В ее рамках приход в мир Христа оказывается актом чрезвычайным и поистине спасительным. Эту идею, высказанную Орозием в качестве теоретической посылки, далеко не всегда удается обнаружить в его изображении истории. Выдвинутая уже в начале произведения цель доказать безусловное превосходство христианского настоящего над языческим прошлым, защищаемым его оппонентами, во многом лишила первые книги «Истории» подлинного историзма: они превратились в череду примеров тех бедствий и катастроф, которые поражали человечество на протяжении долгого дохристианского периода. Бедствия дохристианского прошлого часто выглядят одинаково ужасными вне зависимости от близости/удаленности того или иного события по отношению к Воплощению. Так, войны «первого царя» Нина и войны Александра Великого описываются Орозием с помощью вполне устойчивого набора характеристик. По-настоящему от «антиисторического» изображения прошлого Орозий отказывается, лишь обращаясь к римским языческим историографическим идеям.

Концепция постепенной деградации истории по мере приближения к моменту Высшего Богоявления становится ведущей у Орозия именно в его трактовке римского прошлого. Для доказательства упадка римского языческого общества Орозий использует оценки, утвердившиеся в римской историографии, в частности теорию деградации римского общества после Третьей Пунической войны и разрушения Карфагена. Эта теория, разработанная в первой половине II в. до н. э. Полибием, нашла наиболее яркое выражение в трудах Гая Саллюстия Криспа. Саллюстий четко отделил период внутригосударственного согласия времен борьбы Рима с внешними врагами от периода внешнего спокойствия, когда «знать начала пользоваться своим высоким положением, народ — своей свободой... обе стороны растащили все; государство, находившееся между ними, оказалось растерзано» (Sail. Jug. 41.2-5). Благодаря следующим поколениям историков, эта теория становится весьма популярной в римской литературе. Веллей Патеркулл также напрямую связал упадок римской доблести с уничтожением соперника римлян в лице Карфагена (Veil. Pat. II. 1.1). Последовавшие за победой над Карфагеном войны римлян с Вириатом и Нуманцией для Веллия Патеркулла яркое подтверждение этого упадка (Veil. Pat. II. 1.3-4). Флор, непосредственно влиявший на Орозия, также через финал Третьей Пунической войны проводит рубеж внутри третьего, зрелого, возраста Рима, говоря о первом «золотом» столетии этого возраста (период укрощения Африки, Македонии, Сицилии и Испании) и о последовавшем за ним «кровавом, железном» столетии, в ходе которого кроме великих внешних войн открылась «гракхианская и друзианская резня,... и в завершении римский народ в лице Мария и Суллы, а впоследствии Помпея и Цезаря растерзал самое себя» (Flor. 1.34.18 ff.).

Концепция упадка римских нравов, разработанная в античной историографии, оказывается вполне пригодной для христианской критики языческих времен. Именно со ссылкой на Саллюстия об упадке римских нравов пишет Августин Блаженный в «Граде Божьем» (II.18). Вслед за Августином и особенно римскими языческими историками теорию упадка разрабатывает в своей «Истории» Орозий. Рассматривая победы над Карфагеном и Нуманцией в качестве ключевых событий, Орозий именно в них видит источник гражданских распрей: «Когда были разрушены Карфаген и Нуманция, у римлян исчезло полезное единодушие, диктуемое осторожностью, и родилось постыдное соперничество, происходящее из честолюбия» (V.8.2).