Исцеление травмы развития. Детская травма и ее влияние на поведение, самооценку и способность к отношениям

АЛИН: Эмма, давай взглянем на ситуацию вместе. Мы знаем, что твое тело и нервная система изголодались по прикосновениям… и что ты испытываешь облегчение, когда я отношусь к тебе с чуткостью и даю тебе внимание, в котором ты нуждаешься и которого тебе всегда не хватало. А кроме того, мы знаем, как больно тебе было расти в изоляции, без людей, которые бы позаботились о тебе. Я понимаю, какой уязвимой ты себя чувствуешь… на наши отношения многое поставлено. Давай посмотрим, удастся ли нам создать систему безопасности, чтобы защитить ребенка. Последнее, чего я хочу, так это бросать его, или чтобы ты чувствовала, что тебя снова подвели или покинули.

Мы изучали, как можно продвигаться вперед, титруя ощущения, чтобы она могла справиться с новыми переживаниями раскрытия, сопутствующими связи. Эмма осознала, что страх быть брошенной особенно силен в те дни, когда я касаюсь зоны возле ее сердца. Мы сознательно попытались наладить наши взаимодействия. Чем более точно мое прикосновение отвечало на потребности ее тела и эмоциональные желания, тем лучше у нее получалось давать мне указания и регулировать свои эмоции. Мы определили зоны, в которых прикосновение дарило чувство безопасности, спокойствия и комфорта, а также те, которые служили триггером эмоциональной боли. Мы обнаружили, что Эмма справляется с задачей лучше, когда я часто меняю позицию, а не прикасаюсь к ней одинаково на протяжении долгого времени. Кроме того, мы исследовали имеющиеся у нее ресурсы, при помощи которых она могла бы успокаивать себя дома между сессиями. Эмма обнаружила, что чем дольше она могла оставаться на массажном столе и в контакте на протяжении сессии, тем проще ей было сохранять приятные ощущения дома. Она осознала, что больше всего ресурсов ей приносит телесная память о том, каково ей было, когда ее обнимали на сессии.

ЭММА: Я читала, что прикосновения воскрешают мои переживания младенчества… ту часть меня, которая так нуждалась в матери. Они все меня бросили… моя мать, моя тетя… мой отец.

АЛИН: А что происходит, когда ты устанавливаешь связь с той частью тебя, которая знает?

ЭММА: Ну… я говорю себе, что ты – не они и что вспоминать о том, что я чувствую рядом с тобой на сессии, – нормально. Дело не в том, что мне слишком много нужно, дело в том, что мне нужно исцелить рану, возникшую из-за того, что я в чем-то нуждалась, но не получила этого.

Я интерпретировала это как развитие у нее объектного постоянства и способности к самоуспокоению и саморегуляции. После нескольких сессий, во время которых я придерживала одной ладонью ее позвоночник, а второй рукой слегка массировала ее живот, с двух сторон «обнимая» ее пищеварительный тракт, она кое-что четко поняла:

ЭММА: Прикосновения помогают мне коснуться своей боли… но в хорошем смысле. Во мне что-то плачет, плачет, освобождаясь. Прикосновение наполняет меня и вплетается в боль, но по-хорошему. Клеточка за клеточкой я иду к цели. Словно палец порезать. Чтобы он зажил, нужно время, и когда-нибудь придет время, когда я наполнюсь. Мне нужно, чтобы ко мне прикасались. Теперь я не чувствую такой вины из-за этой потребности.

Эмма училась получать. Постепенно она училась вбирать и воспринимать ощущение связи.

Восстановление разорванной связи

Работа продвигалась гладко, может быть, даже слишком гладко, когда досадная путаница в нашем расписании подвергла испытанию растущее доверие Эммы.