Исцеление травмы развития. Детская травма и ее влияние на поведение, самооценку и способность к отношениям

АЛИН: Эмма, пока мы говорили, я заметила, что твое тело все еще чувствует потребность защищаться, и твои руки крепко сжаты… чем-то это напоминает мне испуганного малыша, которому не за кого держаться.

ЭММА: Да. Я просто не могу разжать их. И я пока не могу довериться тебе.

АЛИН: Если разрешишь, я бы хотела провести некоторое время с испуганной малышкой, которая пришла сегодня. Мне хочется сделать для нее колыбельку. Как тебе идея?

ЭММА: Хихикает, а в ее глазах мелькает искорка… Колыбельку?

АЛИН: Тебе интересно, как можно устроить колыбель в этом помещении?

ЭММА: Ну да!

Я взяла две плоские подушки с двух больших кресел и положила их на пол, устроив небольшую кровать. Затем я собрала все остальные подушки в комнате и сложила их бортиками вокруг импровизированной кровати. И вот пожалуйста – колыбелька как раз ее размера. Залезая в гнездо посреди подушек, Эмма хихикала еще громче. Я прикрыла ее шалью.

АЛИН: Как и на прошлой неделе, мне бы хотелось прикасаться к тебе.

ЭММА: Ага. Прикосновение было самой важной частью сессии. Мне не надо было ничего говорить, и я знала, что ты рядом.

В этот раз я предложила ей сжать два моих пальца в кулаке. Такое вмешательство я выбрала потому, что знала, что дети рождаются с хватательным рефлексом, который позволяет им крепко держаться за мать в случае опасности, от которой придется бежать. Мне показалось, что ее крепко сжатые кулаки – признак этой ранней рефлексивной позиции. Эмма решила прилечь на спину и крепко взяла меня за пальцы правой рукой. Она прикрыла глаза и минут через десять начала говорить о том, как больно было потерять связь с ее предыдущим психотерапевтом и не найти путь назад. Потом она заплакала, перейдя к описанию боли от отсутствия связи с матерью. В конце сессии Эмма сказала:

ЭММА: Я чувствую себя получше. Я еще не вернулась до конца… но прошла часть пути.

На следующей сессии мы вернулись к колыбели, но обнаружили, что она превратилась в гнездо. Эмма взяла тяжелое одеяло и устроилась поудобнее. Я села к ее голове.

ЭММА: Сопротивление открыться тебе почти ушло.

АЛИН: Рада это слышать. Давай посмотрим, что будет сегодня.

Я молча сидела рядом с ней, обозначая свое намеренное присутствие. Минут через пять она подобрала слова.

ЭММА: Я начинаю чувствовать… В слезах… Это одиночество. В моей жизни нет никого, с кем мне нравится быть рядом… Не знаю, что с этим делать.

АЛИН: Эмма, у меня возникло импульсивное желание прикоснуться к твоей голове. Можно?

Она кивнула, и я придвинулась ближе к ее голове. Стоило мне прикоснуться к ее голове, как она начала плакать еще сильнее. Я интуитивно потянулась, чтобы нежно прижать ладонь к ее макушке.

ЭММА: Мне просто не за что держаться…

Ее руки были запрокинуты за голову, пальцы снова крепко сжаты. Как и раньше, я протянула ей указательный и средний пальцы, и на этот раз она ухватилась за них левой рукой и сжала.

ЭММА: Не понимаю, как крепко я держусь. Я тебе пальцы ломаю?

Следующий час она чередовала слезы и молчание, а я про себя металась между тревогой, страхом, болью в сердце и растерянностью.

ЭММА: Я избавилась от всех, кто расстраивал меня. Я рада, но я осталась совсем одна. Слава богу, у меня есть мои животные. Не знаю, что бы я без них и делала.

Пока Эмма подпитывала себя историями про своих животных, я молча сидела рядом. В конце сессии она просто сказала:

ЭММА: Это помогло.