Иван Грозный. Начало пути. Очерки русской истории 30–40-х годов XVI века

Эта модель, характерная для раннемодерных государств, действовала и в России тех времен, причем, как отмечала Н. Коллманн, она функционировала в рамках «экономики даров», и то, что сейчас воспринимается как коррупция, тогда выступало в роли своего рода «смазки», позволявшей более или менее исправно вращаться колесам этой машины. Однако, продолжала она, «население городских и сельских общин было почти всегда беззащитно перед лицом чрезмерных запросов, выходивших за рамки народных представлений о честности…» (выделено нами. – В. П.)[467]. Очевидно, что перед нами как раз тот самый случай, когда местные «миры», не важно, псковские ли, московские или иные какие, оказались беззащитны перед лицом чрезмерных, с их точки зрения, поборов со стороны власть имущих. И поскольку Иван Васильевич оказался не готов взять отправление правосудия в свои руки, то «мир» решил сделать это самостоятельно – благо руки у него были в известной степени развязаны. В Псковской 1-й летописи о том, что в 1540/1541 г. «бысть жалование государя нашего великого князя Ивана Васильевича всеа Роусии до всеи своеи Рускои земли, млада возрастом, 11 лет, и стареиша умом: до всеи своеи отчины милосерда, показа милость свою и нача жаловати, грамоты давати по всем градом болшим (выделено нами. – В. П.) и по пригородом и волостем, лихих людеи обыскивати самым крестьяном меж собя по крестномоу целованию и их казнити смертною казнью, а не водя к наместником и к их тивуном лихих людеи разбоиников и татеи»[468]. Пресловутая губная «реформа» (дискуссия о которой в отечественной историографии продолжается до сих пор вот уже не одно десятилетие[469]), упомянутая в этой летописной записи, явно не могла пройти мимо Москвы. И летописное сообщение о том, что московский посадский люд после апрельских пожаров ловил, пытал и казнил поджигателей, явных и мнимых, может быть истолковано именно как указание, что московские «черные люди» воспользовались представленным им ранее верховной властью правом самим «обыскивати меж собя» и «казнити» «лихих людей». И тот факт, что москвичи, недовольные действиями властей, взяли инициативу в свои руки и занялись сыском и наказанием предполагаемых поджигателей, говорит о том, что они явно вышли на третью стадию описанного В. Кивельсон процесса взаимодействия с верховной властью. Известие о том, как молодой царь обошелся с псковичами, а прежде с новгородцами, явно не оставшееся неизвестным для москвичей, только способствовало росту недовольства властями и напряженности в обществе, и нужен был лишь малейший повод, чтобы переход от недовольства к открытому неповиновению и мятежу стал реальностью. «Вспышки насилия происходили тогда, – отмечала Н. Коллманн, – когда нарушения принимали беспрецедентный характер, налоговое бремя, а правительство оставалось глухим к чаяниям народа»[470]. Согласимся с тем, что в 20-х числах июня 1547 г. все необходимые условия для того, чтобы Москва полыхнула (в переносном, конечно, смысле), были налицо, и пожар 21 июня 1547 г. стал той самой последней соломинкой, что переломила хребет верблюду.

Как развивались события после великого пожара? Согласно летописным свидетельствам, юный царь со своим братом Юрием и большой свитой наутро следующего дня после испепелившего столицу огненного смерча приехал на пепелище из подмосковного села Остров, где он пребывал с весны. По словам книжника, увидев печальную картину случившегося («и видеше граду погоревшу от огня и святыя церькви и людей погорело много, лежаще трупья мертвых»), Иван расплакался и, «зряше беду, створшуюся на граде его и на святых церьквах, и бывшую печаль князем и бояром, и мужем москвичом прослезився тешаиши и рек: „Не скорьбите князи и боляре мои и народи. Господь бог дал, господь взял. Буди имя господне благословенно отныне и до века. Киждо люде мои ставите хоромы по своих местех. А яз вас жаловати ради лготу дати“»[471].

В принципе, в описанном сюжете летописной повести нет ничего невозможного – царь не мог не явиться в Москву, узнав о бедствии, постигшем его столицу с тем, чтобы воочию увидеть результаты пожара и на месте принять меры по ликвидации его последствий. Учитывая же впечатлительность натуры Ивана, в том, что он мог расплакаться, также нет ничего невероятного, и перед нами не просто оборот речи и не устойчивая литературная формула, а вполне реальная картина, равно как и общий смысл слов, произнесенных им под впечатлением от увиденного, если и не дословно, то довольно близко к тексту был передан книжником.