Иван Грозный. Начало пути. Очерки русской истории 30–40-х годов XVI века

На следующий день, 23 июня, Иван снова приехал в столицу и отправился сперва на богослужение в чудом уцелевший Успенский собор («бе бо церкви та соборная невредима от бывшаго пожару молением пречистые владычицы нашея богородица. Толико во пророцех в верху три иконы загорались были с нижних поль и прилучишася подъяки и угасиша, и образов гех невреди огнь»), а оттуда направился с визитом к митрополиту Макарию. Глава Русской церкви сильно пострадал по время пожара («митрополиту же, убежавшу от пламени огненаго и пришедшу ему к нижним воротом градным, оже прилучися Ивановым людем Федорова сына Наумова с рухлядью стояти, и спустиша митрополита по ужу за град и бысть за три сажени до земли и урвася уже и паде много терпеливый душею, и разбися велми. А егда ис пожару того бежавшу опалеста ему очи от огня») и приходил в себя в «монастыре на Новом»[472]. Об этом визите царя «со всеми бояры» к митрополиту упоминает и составитель Постниковского летописца[473].

Весьма любопытен и примечателен рассказ автора повести «О другом великом пожаре, о Московском» о том, что произошло на этой встрече. По его словам, «много и словесы духовными митрополит тешашо царя государя и великого князя, поучая его на всякую добродетель, елико подобает царем православным быти…»[474] (выделено нами. – В. П.). Трудно не согласиться с мнением С.О. Шмидта, который писал о том, что «поведение Ивана IV, скакавшего со свитой из города в город, грабившего казну храмов и монастырей, разорявшего местное население, безрассудно казнившего своих приближенных, издевавшегося над челобитчиками, вызывало нарекания, становилось предметом обсуждения и поводом общественного недовольства»[475]. Такой Иван весьма далек был от того образа идеального православного государя, который создавался неустанными трудами церковных интеллектуалов и прочно утвердился в народном сознании[476]. И как тут не вспомнить поползшие по Москве (да и не только по ней) слухи о якобы предсказанном четырьмя вселенскими патриархами рождении во втором браке Василия III наследника престола, который «будет грабитель чюжаго имения, моль же поядает ризы, а чюжого имения граблением и свое все истребит, и наполнится… царство страсти и печали, и будут в та лета убивания многа и муки Сарападасийских родов, и юнош нещадение, и ово на кола, а иным усечение главы, и затоцы без милости, и мнози гради огнем попрании будут»?[477]

Но вот что любопытно и что обращает на себя внимание в описании этого совета у Макария. В текст так называемой Царственной книги при ее составлении спустя почти тридцать лет после трагических событий в Москве рассказ о встрече Ивана и Макария в Новинском монастыре был расширен и дополнен против прежних. В частности, в новой версии случившегося было сказано, что духовник царя протопоп Федор Бармин и бояре И.П. Федоров и Ф.И. Скопин-Шуйский «вражиим наветом начаша глаголати», что-де пожар на Москве случился по той причине, что некие злодеи «вълхвъванием сердца человеческие вымаша и в воде мочиша и тою водою кропиша и оттого вся Москва погоре». Царь под влиянием этих речей, продолжал составитель Царственной книги, «велел того бояром сыскати»[478]. С этого места начинаются давно замеченные разночтения в описании последовавших событий.

24 и 25 июня в Москве прошли относительно спокойно – во всяком случае, ни один источник не сообщает о каких-либо происшествиях, которые случились в эти два дня в столице. Однако нет сомнений в том, что атмосфера в сгоревшей Москве оставалась чрезвычайно напряженной, слухи о причинах пожара и его виновниках продолжали множиться, причем в этих слухах начал фигурировать и сам юный царь. И вот наступило утро 26 июня. Согласно ранней версии, составленной вскоре после июньских событий 1547 г., в этот день, «в неделю на пятыи день после великого пожару», московские посадские люди «от великие скорби пожярные восколебашася, яко юроди», ворвались в Кремль и там «на площади убиша камением царева и великого князя боярина князя Юрия Васильевича Глинского и детеи боярских многих побиша, а людеи княжь Юрьевых безчислено побиша и живот княжои розбиша». Публичную расправу над Ю.В. Глинским и его людьми «черне людие града Москвы» мотивировали тем, что-де «вашим (то есть Глинских. – В. П.) зажиганием дворы наши и животы погореша».[479] _{Продолжатель} Хронографа редакции 1512 г. добавил к этому описанию интересную деталь – по его словам, посадские люди собрались «вечьем» и указывает на примерное время убийства Глинского – «на обедне на Иже-херувимской песни»[480]. Еще одну деталь сообщает новгородский книжник. По его словам, князя Юрия убили на Москве «болшие и чорные люди…» (выделено нами. – В. П.), которые «извлекли из церкви едва жива (то есть Глинского избили еще в церкви. – В. П.), и скончаша злою смертию, извлекоша из града привязана ужем»[481].