Иван Грозный. Начало пути. Очерки русской истории 30–40-х годов XVI века

Поздняя версия, изложенная в той самой Царственной книге, выглядит несколько иначе, по-другому расставляет акценты. Согласно ей, 26 июня на площадь перед Успенским собором прибыли уже упоминавшиеся прежде протопоп Федор Бармин, бояре князья Ф.И. Скопин-Шуйский и Ю.И. Темкин-Ростовский, И.П. Федоров, Г.Ю. Захарьин, окольничий Ф.М. Нагой и «инии мнози» «и начаша въпрашать: кто зажигал Москву» у собравшейся перед собором толпы. Толпа же отвечала, что во всем виновата Анна Глинская, бабка Ивана IV, «з своими детми и с людми вълхвовала: вымала сердца человеческия да клала в воду да тою водою ездячи по Москве да кропила, и оттого Москва выгорела». И дальше составитель Царственной книги указывал (на что, кстати, не особенно принято обращать внимание), что «сие глаголаху черни людие того ради, что в те поры Глинские у государя в приближении и жалование, а от людей их черным лю-дем насилство и грабеж, они же их от того не унимаху…» (выделено нами. – В. П.). Князь Ю.И. Глинский, по словам книжника, присутствовавший при этом на площади, попытался было укрыться в церкви, однако бояре (выходит, это те самые «болшие люди» Новгородской летописи. – В. П.) «по своей к Глинским недружбе наустиша черни», которая и убила князя прямо в соборе, после чего, «извлекоша передними дверми на площадь и за город и положиша перед Торгом, идеже казнят»[482]. Иван Грозный в письме Андрею Курбскому также отмечал, что его дядя был убит толпой прямо в церкви, «против митрополичья места»[483].

Сравнивая две эти версии, нетрудно заметить тот акцент на двусмысленную роль, которую сыграла 26 июня старая московская знать, которая явно решила воспользоваться этой накаленной до предела обстановкой и обратить гнев москвичей на «чужаков» – семейство Глинских. Мотив этот, кстати, хотя и был отмечен в отечественной исторической литературе, однако же походя, мимоходом. Более того, М.М. Кром отмечал, что «акцент на придворных интригах и происках врагов Глинских, характерный для приписок к Царственной книге (а ранее – для рассказа Ивана Грозного о тех же событиях), серьезно искажает картину восстания…»[484] (выделено нами. – В. П.). Правда, еще С.О. Шмидт осторожно указывал на то, что «сомнения в том, что именно бояре „наущали“ народ на Глинских, вовсе не означает отрицания того факта, что придворные группировки – по тем или иным соображениям – были заинтересованы в падении Глинских и, возможно, даже рассчитывали на то, что расправа с Глинскими и отречение боярства от ответственности за все дурное, что было в годы правления Глинских, утолит ярость восставших, отвратит гнев народа и от царя и от боярства в целом»[485]. Ранее в том же духе высказывался И.И. Смирнов, который писал о хитроумном политическом маневре московской правящей элиты, который посредством жертвы того или иного ее представителя сохранит незыблемым и существующий порядок вещей, и свои господствующие позиции[486]. Отметим также, что П.П. Смирнов и С.О. Шмидт намекали на возможность того, что московские пожары 1547 г. носили отнюдь не случайный характер и были связаны с острой борьбой за власть при дворе Ивана IV[487]. Учитывая все эти обстоятельства, а также «классовую» направленность советской историографии, мы полагаем более чем вероятным именно тот сценарий событий 26–29 июня 1547 г., что был изложен Иваном Грозным и составителем Царственной книги (за исключением отдельных малосущественных деталей – например, каким именно образом был убит князь Юрий Глинский).