Иван Грозный. Начало пути. Очерки русской истории 30–40-х годов XVI века

Обращает на себя внимание поведение членов боярской «комиссии» на площади перед Успенским собором, которое носило явно подстрекательский характер. Доводы М.М. Крома в пользу их невиновности в смертоубийстве не выглядят убедительными[488]. События происходили в воскресный день у одного из немногих уцелевших московских храмов, и скопление здесь москвичей вполне ожидаемо. Кинуть же клич и послать и без того взвинченную толпу на виновников бедствия (тем более что собравшаяся на площади московская чернь и так ждала, что скажут назначенные Иваном бояре относительно результатов расследования причин пожара) можно было легко и непринужденно. Наконец, утверждение М.М. Крома о том, что «указанные… черты самоорганизации восставших, отмеченные в летописании 1550-х гг. (собравшись «вечьем» и т. п.), полностью исключают возможность какого-либо руководства их действиями со стороны бояр»[489] отнюдь не выглядит убедительным. И вече само по себе, как показывает исторический опыт, вовсе не является организацией исключительно «черных людей»; и взаимодействие городской верхушки, которая играла определяющую роль в работе вече, с боярством, более чем очевидно, тем более в той ситуации, которая сложилась в Москве к 26 июня (на наш взгляд, более чем вероятно, что Федор Бармин и бояре не случайно оказались пополудни 26-го перед Успенским собором, а прибыли туда с неким «отчетом» о результатах работы «комиссии»); и среди участников стихийного московского вече неизбежно было множество клиентов тех же бояр, зависимых от своих патронов.

Убийство Юрия Глинского стало сигналом для начала погромов в Москве, в ходе которых «людей княже Юрьевых безчислено побиша и живот княжей розграбиша, ркуще безумием своим, яко «вашим зажиганием дворы наши и животы погореша», заодно побив и пограбив множество северских служилых людей, к несчастью своему оказавшихся на Москве в те дни, «называючи их Глинского людми»[490].

О том, что происходило в Москве 27-го и 28-го, летописи умалчивают, однако можно предположить вслед за И.И. Смирновым[491], что город в эти дни находился под властью московского «вечья» (по аналогии с событиями лета 1382 г.) или, во всяком случае, москвичи активно включились в поиск и наказание тех, кого они считали виновными в пожаре. И снова подчеркнем – на наш взгляд, события 26 июня и последовавшие за убийством Юрия Глинского погромы 27–28 июня, в ходе которых были перебиты и люди Глинских, и оказавшиеся себе на беду в столице чужие для москвичей северские дети боярские и их послужильцы, можно рассматривать именно как конкретный случай, когда «сами крестьяне», считая себя в своем праве, «обыскав», казнили «злою смертию» «лихих людеи разбоиников и татеи».

Погромы, последовавшие за убийством Юрия Глинского, отнюдь не стали кульминацией московских волнений июня 1547 г. Ситуация в городе явно вышла из-под контроля той боярской группировки, что инициировала расправу с царским дядей. «А после того убийства на третей день приходиша многия люди чернь скопом ко государю в Воробьево», – писал составитель Царственной книги, – с требованием выдать им на расправу княгиню Анну Глинскую и князя Михаила Глинского, брата убитого Юрия[492]. Новгородский книжник сообщал еще одну любопытную деталь этого похода. «По кличю палачя», писал он, московские посадские люди «поидоша» в Воробьево, где в это время находился царь, «с щиты и з сулицы, яко же к боеви обычаи имяху»[493]. Связано ли это было с тем, что Глинских обвиняли не только в умышленных поджогах, но и в том, что они «норовили иноплеменным» и навели на Русскую землю татар («бе же тогда пришол со многою силою царь Крымскои и стоял в полях»)[494], или же это была форма давления на верховную власть, – сегодня трудно сказать что-либо определенное. Но вот что представляется несомненным – так это то, что этот поход явно состоялся в рамках продолжавшегося «обыска» виновников пожара (о чем косвенно свидетельствует, в частности, указание летописи на то, что поход состоялся «по кличю палачя»).