Иван Грозный. Начало пути. Очерки русской истории 30–40-х годов XVI века

Вооруженный поход московских посадских людей на Воробьево 29 июня 1547 г. стал жирной точкой в истории московского бунта 1547 г. Летописи больше ничего не сообщают о том, что происходило в городе, однако само это молчание красноречиво свидетельствует в пользу того, что в Москве наступила относительные тишина и спокойствие. Этому, очевидно, способствовал целый ряд обстоятельств. Прежде всего отметим, что верховная власть, судя по всему, отказалась от преследования мятежников – во всяком случае, массового. Репрессии носили «точечный» характер и коснулись тех посадских людей, кто призывал к волнениям и кто был непосредственно виноват в смерти князя Ю.В. Глинского. Пожалуй, только так можно объяснить следующие слова новгородского летописца, который писал о том, что царь, «обыскав, яко по повелению приидоша, и не оучини им (черным людям. – В. П.) в том опалы, и положи ту опалу на повелевших кликати»[499]. Здесь напрашиваются прямые аналогии со схожими действиями верховной власти после знаменитого Соляного бунта в столице в 1648 г. Анализируя карательные меры, предпринятые «правительством» по отношению к «гилевщикам», Н. Коллманн отмечала любопытную особенность московского правосудия и московской же политической и правовой культуры. «В такие моменты власть считала себя вправе наказывать бунтовщиков, – писала она, – объявляя их изменниками, но при этом имплицитно признавала, что мятеж имел моральное оправдание, осуществляя наказание в ограниченном объеме; восстановить стабильность было важнее, чем наказать всех причастных…»[500] (выделено нами. – В. П.).

Свою роль в «утишении» столицы и успокоении нравов сыграли и меры, предпринятые «правительством» по преодолению последствий пожара (о которых объявил Иван еще 22 июня 1547 г.). Однако интереснее другое обстоятельство, упоминаемое в летописях. Похоже, что слова, произнесенные молодым царем спустя несколько лет после памятных июньских 1547 г. событий перед собравшимися иерархами Русской церкви об испытанном им потрясении при виде грандиозного пожара и бушующей вооруженной толпы, не были просто эмоциональным срывом. Нет, испытанные переживания действительно сказались на Иване лучшим образом, и он буквально в одночасье повзрослел и начал более активно, чем прежде, вступать в дела управления страной. Летописи скупо, до обидного мало говорят о действиях молодого царя в первые послепожарные месяцы (вообще, создается впечатление, что в столице и ее окрестностях ничего заслуживающего внимания книжника не происходило – ну разве что 30 июля выпал град размером с лесное яблоко, да и то по прошествии часа град «преста»[501]). Однако и из того, что сохранилось, складывается довольно однозначная и впечатляющая картина мер, предпринимаемых властями против лихоимства и других злоупотреблений со стороны «дивиих зверей» – наместников и их людей. Так, в Псковской 3-й летописи сохранилось любопытное свидетельство о целой военной операции под началом новгородского дворецкого С.А. Упина, предпринятой в целях ареста «пошлинника» Салтана Сукина. Новгородская же летопись подтверждает факт мобилизации новгородцев для этого похода и многочисленных арестов «разбойников» в Опочке и отправки их в Москву[502]. Опубликованный В.Д. Назаровым боярский список осени 1547 г. показывает, что князь И.И. Турунтай Пронский к тому времени уже не наместничал в Пскове – его сменил князь Ю.И. Темкин (сам Пронский был намечен к казанской службе – готовящемуся походу на Казань)[503].

Однако что еще более интересно, так это то, что и Пронский Турунтай, и Михаил Глинский, взяв с собою жен (а Глинский – еще и мать, княгиню Анну), попытались в конце октября 1547 г. бежать в Литву (и похоже, что этот побег был осуществлен по предварительному сговору с польским королем и великим князем Литовским Сигизмундом II)[504]. Побег, однако, не удался – беглецы, по одной версии, услышав погоню, поспешили вернуться назад в столицу и там были «поиманы», а по другой – они, узнав о том, что вот-вот их настигнут посланные вслед из Москвы князья П.И. Шуйский, В.С. Серебряный и Д.И. Немой Оболенский «со многими людьми», умудрились разминуться с преследователями и, вернувшись в столицу, били челом митрополиту Макарию, чтобы тот «печаловался» за них перед Иваном и Боярской думой[505].