Из дальних лет. Воспоминания. Том третий

АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ ГЕРЦЕН — НИКОЛАЮ НЛАТОНОВИЧУ ОГАРЕВУ{34}

«10 июня. Париж.

Я думаю, для полного воспитания моего скептицизма только недоставало этого мора, и еще раз Франция отличилась.

Помнишь холеру в Москве в 1831 году, сколько было благородных усилий, сколько мер: временные больницы, люди, шедшие добровольно в смотрители, и пр.^{35}. Здесь правительство не сделало ничего, общество ничего, болезнь продолжалась два месяца, — вдруг жары неслыханные (в тени 30–32°), и Париж покрылся трупами. Ни мест в больницах, ни даже дрог для трупов — трупы лежат в домах два, три дня.

Мы переехали наконец на несколько дней в Ville d'Avray. У меня на квартире в Париже Иван Сергеевич Тургенев занемог холерою, чуть не умер, однако отходился; ах, брат Огарев, как сохнет ум и сердце и как жирнеет тело от всего этого. Мне иногда кажется, только бы увидаться с вами, — а там — будто не все равно, все глупо, все безвыходно, все безумно.

Ты воображаешь, что я по вкусу, а не по необходимости всякий раз обращаюсь к древнему Риму в эпоху его разложения, — нет, сходство так велико, что вместо целых диссертаций стоит намекнуть. на какое-нибудь имя, событие того времени — и мысль не только ясна, но конкретна. Так пришло мне теперь в голову положение философов в III столетии; у них ускользнуло настоящее, и будущее, с прошедшим они были во вражде, они скорбно смотрели на разрушающийся мир и на водворяемый.

Я давно как-то писал о них и заключил тем: „Кружок их становился теснее и теснее — с язычеством у них не было ничего общего, кроме образа жизни, христианство было недоступно их светской мудрости. Земля исчезала под их ногами, и они утешались только мыслью, что они правы, участие к ним стыло — им оставалось гордо дожидаться, пока разгром захватит и их; они умели умирать, не накупаясь на смерть, и без притязания спасти мир или прославиться; они гибли безучастно к себе; они умели, пощаженные смертью, завертываться в тогу и молча досматривать, что станет с Римом. Одно благо оставалось этим иностранцам своего времени — утешительное сознание, что они, поняв свою истину, остались верными ей, не испугались ее, ибо истина страшна“^{36}. Спокойная совесть и два, три друга, за неимением одного, который стоил бы троих (это комплимент тебе), хорошее бургонское (a propos[69], я изобрел и ввел в употребление пить огромное количество Nuit или Помар от холеры и очень удачно); вчера у меня Николай Иванович Сазонов украл бутылку целую, а здесь достать нельзя, я даже рассердился. Кстати, займись его делами, я вообще в последнее время гораздо довольнее им.

Твое письмо в три строки, разумеется, давно получил; как не стыдно, что ты не написал ни строки потом о твоем деле.

Кстати, напиши непременно, прислать ли микроскоп, мы торопили, торопили мастера.

Natalie, дайте вашу руку или, лучше, просто позвольте вас поцеловать. А. Герцен».